3 глава. Сломанный выстрел
3Даниэль Беллуччи.
Я шёл по его земле. Дышал его воздухом. Спустя семь лет, шесть месяцев и двенадцать дней — я наконец заберу его жизнь.
Дом Таира Сильвестри.
Мои люди работали чисто. Десять тел во дворе — все в неестественных позах, все с одинаковыми улыбками на перерезанных глотках. Я приказал сделать это широко, художественно, с любовью к деталям. Каждый мёртвый охранник — послание. «Я здесь. Я не прощаю. Я не забываю».
Я перешагнул через одного, и под моим ботинком хрустнула раздавленная кисть. Приятный звук. Почти музыкальный.
Мои шаги были уверенными, неторопливыми. Никакой спешки. Враг должен чувствовать каждую секунду перед смертью. Это не жестокость — это искусство.
Я поднял пистолет и выстрелил три раза в небо.
Гул разнёсся по его територии, как раскаты грома. А потом я выбил дверь — с такой яростью, что массивное полотно, сорвавшись с петель, рухнуло внутрь с грохотом обрушивающегося собора.
Внутри пахло старым деревом, дорогим коньяком и страхом. Сладким, густым, липким — я чувствовал его кожей.
Мой пистолет — продолжение моей руки — заговорил снова. Первая пуля разнесла хрустальную вазу. Осколки разлетелись дождём из драгоценных бритв, впиваясь в стены, в мебель, в картины. Вторая — срезала тяжёлую люстру. Металл застонал, подвески зазвенели предсмертным аккордом, и тьма накрыла половину зала.
Хаос — лучший фон для расправы.
— ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ⁈
Таир сбегал по лестнице. Его лицо, искажённое яростью и ужасом, было прекрасно. Он вцепился мне в рубашку — дрожащими, отчаявшимися пальцами — и затряс с такой силой, будто надеялся разбудить меня от кошмара.
— Да как ты смеешь⁈ Ты хоть понимаешь, кто я⁈ Ты…
Я не дал ему договорить.
Рукоять пистолета врезалась ему в переносицу с мокрым, смачным хрустом. Кровь брызнула — тёплая, железистая, на мои пальцы. Он отшатнулся, захрипел, схватился за лицо.
Он попытался ударить меня — жалкий, инстинктивный замах. Я поймал его руку и скрутил. Не ломая. Просто показывая, как легко могу это сделать. Кости заскрипели, сухожилия натянулись, и он застонал — глухо, сквозь зубы.
Потом коленом в рёбра. Глухой, влажный звук. Он сложился пополам, выплёвывая воздух и слюну. Ещё удар — в солнечное сплетение — и он рухнул на колени, как подкошенный.
Я смотрел на него сверху вниз и чувствовал… пустоту. Не удовлетворение. Не ярость. Только холод. Абсолютный, бесконечный холод.
И вдруг он услышал.
Лёгкий скрип на верхней ступеньке.
Его глаза — даже сквозь боль, сквозь кровь — метнулись к лестнице. И в них вспыхнуло то, чего я ждал семь лет. Не страх за себя. Ужас. Чистый, животный, всепоглощающий ужас за кого-то другого.
— Нет… — прохрипел он. Голос сломался, как старое дерево. — Не здесь… не сейчас… только не она…
Я улыбнулся.
Широко. Искренне. Вкус этой секунды был слаще любого вина.
Я пнул его в грудь, отправив кувырком по паркету. Он попытался подняться — опираясь на дрожащие руки, разбитые колени. Я поднял пистолет и выстрелил ему в коленную чашечку. Кость разлетелась осколками. Его крик был сдавленным, полным крови и сломанной гордости. Он рухнул навзничь.
Я наступил на его разбитое колено. Медленно увеличивал давление. Хрящи заскрипели, как мокрый песок под ногой. Слёзы боли текли по его вискам, смешиваясь с кровью. Но он не смотрел на меня. Он смотрел наверх.
— Пожалуйста… — выдавил он. Это была не просьба. Последняя молитва умирающего грешника. — Не трогай её… делай что хочешь со мной… но не её…
Её.
Сердце забилось чаще. Я медленно поднял пистолет, направляя дуло между его глаз.
— Теперь ты за всё ответишь, Таир Сильвестри. — Мой голос был тихим. Спокойным. И оттого в тысячу раз более ужасным, чем любой крик. В нём звенела не горячая ярость — она сгорает быстро. В нём жила ледяная, выдержанная годами ненависть. — За отца. За неё. За каждую слезу, которую я вытирал в темноте. За каждую ночь без сна.
Его губы шевельнулись. Беззвучно: «Прости».
Не мне.
И тогда я услышал это. Шаги. Лёгкие, почти неслышные. Кто-то спускался по лестнице.
Я не обернулся. Я знал, кто это. Я ждал этого.
«Что за сокровище ты так отчаянно прятал, Таир?»
Палец лёг на спусковой крючок.
Из темноты лестницы вылетела тень.
Маленькая. Хрупкая. Быстрая, как испуганная лань.
Она бежала не ко мне — к нему. Спотыкалась, падала, вскакивала — и всё равно летела вперёд. И в тот момент, когда мой палец начал давить на спуск, она бросилась перед Таиром.
Раскинула руки.
Закрыла его собой.
Всё, что я увидел в ту секунду — белая пижама, развевающиеся светлые волосы, бледное лицо и глаза. Огромные, голубые, полные слёз — и ярости. Такой чистой, такой отчаянной ярости, что у меня на долю секунды перехватило дыхание.
— НЕТ!
Её крик разрезал воздух, как ножом по стеклу.
Выстрел сорвался сам. Пуля, предназначенная отцу, вошла в плечо дочери. Она дёрнулась, вскрикнула — коротко, остро — и упала.
На отца. Закрывая его даже в падении.
Кровь хлынула мгновенно — алая, горячая, живая. Она залила её пижаму, её руки, её лицо. Она лежала на боку, прижимая ладонь к ране, и смотрела на меня.
Я замер.
Впервые за много лет я не знал, что делать.
В её глазах не было страха. Ненависти — чуть-чуть, но не главное. Была боль. Были слёзы. И была сила. Такая огромная, такая невозможная для этого хрупкого тела, что она ударила меня сильнее, чем любая пуля.
Она была красивой.
Не той пошлой, картонной красотой, которую я покупал за деньги. Настоящей. Болезненной. Разбитой, но несломленной. Грязные волосы, запёкшаяся кровь на губах, и глаза — ледяные, пронзительные — смотрели прямо в мою душу.
Будто видели там то, чего никто не видел.
Будто знали.
— Пожалуйста… — прошептала она. Голос дрожал, срывался, но не ломался. — Он мой папа… Единственное, что у меня осталось… Умоляю… Остановитесь…
Она попыталась встать. Снова закрыть его. Но тело не слушалось. Глаза закатились, веки дрогнули — и она обмякла, теряя сознание. Её рука упала на руку отца. Кровь капала на паркет — мерно, тяжело, как тиканье часов.
Я смотрел на это и не мог отвести взгляд.
В моей груди что-то шевельнулось. Не жалость — я не способен на жалость. Не сочувствие. Другое. Тёмное, липкое, запретное. Мне захотелось прикоснуться к ней. Но не для нежных ласк, а для боли. Хотел провести пальцами по её шее, но не для нежностей, а чтобы перекрыть ей глотку.
В дверях возник Вал. Моя тень. Хладнокровный, эффективный, безэмоциональный.
— Босс. Весь периметр зачищен. Никто не ушёл.
Его взгляд скользнул по телу девушки, по алым пятнам на паркете — и не изменился. Каменное лицо. Железная выдержка.
— Кто она? — спросил я, не отрывая глаз от её бледного, почти прозрачного лица.
— Агнеса Сильвестри. Семнадцать лет. Дочь. Прилетела вчера из Швейцарии. Училась там с десяти лет. — Вал сделал паузу. — В делах отца — ноль. Чистая. Никогда не участвовала. Даже не знала, чем он занимается.
Он ждал приказа. Добить. Увести. Убить.
Я медленно опустил пистолет.
Смерть была бы слишком простой. Слишком милосердной. Для него — и для меня.
В моей голове родилась мысль. Жестокая, совершенная, безумная. Я не убивал её — я забирал её. Её — его последнюю любовь, его чистое наследие, его единственную незапятнанную радость. Я буду ломать её. По кусочку. По кирпичику. Каждый день. Каждую ночь. Пока от этой хрупкой, гордой девочки не останется только тень, которая будет ненавидеть его имя. А он будет смотреть. И не сможет ничего сделать.
Я медленно наклонился.
Я не должен был этого делать.
Но я сделал.
Тыльной стороной ладони я коснулся её щеки, у меня возникло желание увидеть её разрезанное мною лицо
Кожа была холодной, влажной от слёз. И невероятно мягкой. Как шёлк. Как лепесток. Как что-то, что я не имел права трогать.
Но я трогал.
И не мог остановиться.
Я провёл пальцем по скуле — осторожно, почти нежно — и вытер полосу крови. Моя рука испачкалась в чужой боли. Странное, чужое ощущение.
Она не проснулась. Но её губы дрогнули, как будто она чувствовала меня даже в беспамятстве.
— Вал.
— Да, босс.
— Таира — в ангар. Своими руками. Медленно. Чтобы каждый час чувствовал. — Я выпрямился, отрывая пальцы от её лица с усилием, которого не ожидал от себя. — А её — в мою спальню. Живой. Девушке — лучшего врача. Если она умрёт — ты ответишь.
Вал моргнул. Единственное проявление эмоций за всё время.
— Босс… вы уверены?
Я посмотрел на него. И в моём взгляде было достаточно льда, чтобы заморозить ад.
Он кивнул и исчез в темноте.
Я обернулся к Таиру. Он смотрел на меня сквозь разбитые веки. В его глазах была такая ненависть, такая агония, такая беспомощность, что я почувствовал… удовлетворение. Нет. Не то. Голод. Я хотел видеть это снова и снова.
— Ты думал, что смерть — это самое страшное наказание? — Я наклонился к его уху, почти касаясь губами. — Ты ошибался. Я буду ломать её. Каждый день. Каждый раз, когда буду смотреть в её глаза. Я буду делать это медленно, с наслаждением. И ты будешь знать. Ты будешь слышать. Ты будешь чувствовать каждую её слезу. Потому что я позабочусь об этом.
Я развернулся и пошёл прочь, оставляя его в луже крови и сломанных надежд.
Холод внутри меня был абсолютным.
Но на кончиках пальцев, там, где я коснулся её щеки, горел огонь.
Огонь, который я не мог потушить. И она сгорит со мной в этом же огне
______________________________
Тгк- Khatiovarii