18
Они вышли из клуба глубокой ночью, когда город уже погрузился в сонное, предрассветное молчание. Прохлада ударила в лицо, оттеняя тепло, оставшееся от тёплого помещения и, возможно, от чего-то другого.
Глеб шёл рядом, его шаги совпадали с её, хотя он был выше и мог бы идти быстрее. Машина ждала в переулке, но он не спешил к ней, свернув вместо этого на набережную канала. Яна не стала спрашивать, просто последовала. Тишина между ними была густой, насыщенной невысказанным после вечера, полного смеха, взглядов и тех самых обнажённых клыков.
— Холодно? — спросил он наконец, не глядя на неё.
— Немного, — призналась она, кутаясь в куртку.
Он снял с себя свой чёрный бомбер из тонкой, но тёплой кожи и, не останавливаясь, набросил ей на плечи. Движение было быстрым, почти небрежным, но его пальцы на секунду задели её шею, оставив после себя мурашки, не имевшие ничего общего с холодом. От куртки пахло им — смесью дорогого табака, кожи и чего-то неуловимого, чисто его.
— Спасибо, — прошептала она, утопая в материи, всё ещё хранящей тепло его тела.
— Не за что. Чтобы роза не замёрзла.
Они дошли до моста и остановились, опершись о холодные перила. Вода в канале была чёрной, как чернила, отражая редкие фонари. Глеб достал пачку сигарет, предложил ей жестом — она покачала головой. Он прикурил, и в темноте оранжевая точка осветила его профиль, острый подбородок, опущенные ресницы.
— Ты сегодня... была своей, — сказал он сквозь дым, глядя на воду.
— Своей? — переспросила Яна.
— Среди своих. Моих. — Он повернулся к ней, прислонившись к перилам боком. — Они не каждого пускают в это своё болото. А тебя... приняли. Без слов.
— Может, потому что я не пыталась быть кем-то другим, — сказала она, глядя на его руку с сигаретой, на татуировки, видные из-под закатанного рукава. — Я просто была редактором, которая любит странный кофе.
Он усмехнулся, и в темноте снова мелькнули те самые клыки.
— В этом-то и дело. Простота. Она здесь — редкость.
Он сделал последнюю затяжку и швырнул окурок в воду. Потом развернулся, чтобы стоять к ней лицом. Они были очень близко. Тень от козырька его кепки скрывала глаза, но Яна чувствовала его взгляд на своей коже, словно физическое прикосновение.
— Яна, — произнёс он её имя низко, почти шёпотом, заставляя каждый звук вибрировать в ночном воздухе.
— Да? — её собственный голос сорвался.
Он не ответил. Вместо этого он медленно, будто давая ей время отпрянуть, поднял руку. Его пальцы, тёплые и шершавые на подушечках, коснулись её щеки, провели по скуле, задев край губы. Она замерла, не в силах пошевелиться, захваченная этим простым, невероятно интимным жестом. Его прикосновение было нежным, но в нём чувствовалась та же сила, что и во всём его существе — сдерживаемая, контролируемая, но от этого лишь более мощная.
— Ты знаешь, — прошептал он, его большой палец продолжал медленно двигаться по её коже, — я столько лет строил стены. Из музыки, из гнева, из этой всей... мишуры. Чтобы не подпускать близко. Чтобы не ранили.
Его палец остановился у её подбородка, мягко приподнимая его, заставляя смотреть ему в глаза. В них не было ни насмешки, ни усталости. Была только предельная ясность и какое-то новое, незнакомое ей напряжение.
— А ты, — продолжил он, — взяла и просто... вошла. Не ломая. Не шумя. Своим тихим упрямством, своей странной смелостью. Своими... зелёными глазами, которые видят слишком много.
Он наклонился ближе. Его дыхание, пахнущее мятой и дымом, смешалось с её. Расстояние между их губами сократилось до сантиметра. Химия между ними, копившаяся все эти недели — в взглядах, в случайных касаниях, в общих молчаливых пониманиях — вдруг сгустилась в воздухе, стала почти осязаемой, как электричество перед грозой.
— Я, наверное, не должен этого делать, — пробормотал он, но не отодвинулся. Его взгляд упал на её губы.
— Почему? — едва слышно выдохнула Яна.
— Потому что я всё ещё сломан. Потому что у меня за спиной тонны дерьма. Потому что я...
— Потому что ты — доберман, — закончила за него она, и в её голосе прозвучала лёгкая, дрожащая улыбка. — А я — роза. С шипами. Мы оба знаем правила.
Он замер. Потом тихо, почти беззвучно рассмеялся.
— Сука, — прошептал он. И закрыл оставшееся расстояние.
Его поцелуй не был ни робким, ни нежным. Он был утверждением. Точным, властным, без тени сомнения. Его губы, чуть шершавые, прижались к её с той силой, которая говорила о долгом ожидании и железной воле. Он одной рукой продолжал держать её за подбородок, а другой обвил её талию, притягивая ближе, стирая последние миллиметры пространства между ними. Яна ответила ему с той же стремительной, накопившейся страстью, вцепившись пальцами в материал его футболки на груди, чувствуя под тканью твёрдые мышцы и ритм его сердца.
В этом поцелуе было всё: горечь его прошлого, её страх, их общее одиночество, странное совпадение вкусов, смех в клубе, вид его клыков. Это был поцелуй не сказочного принца и принцессы, а двух раненых, взрослых, сложных людей, нашедших друг в друге не спасение, а равного. Того, кто не боится ни боли, ни клыков, ни собственных шипов.
Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, лбы их по-прежнему были прижаты друг к другу. Его дыхание сбилось.
— Вот и всё, — хрипло произнёс он. — Стены пали.
— Они и не были нужны, — ответила Яна, проводя ладонью по его щеке, чувствуя под пальцами лёгкую щетину. — Между нами и так была целая вселенная. Из кофе, клыков и тишины.
Он снова поцеловал её, на этот раз медленнее, глубже, как будто пробуя на вкус эту новую, только что родившуюся между ними вселенную. И где-то вдалеке, над спящим Питером, занималась заря, окрашивая небо в цвет, очень похожий на тот самый карамельный сироп в их латте.