17
Прошло ещё пару недель. Их «кофейные перемирия» стали ритуалом. Он знал её график, она ловила его в короткие перерывы между студийными сменами и репетициями. Всё так же — её тихая кофейня, её угловой столик, два латте на кокосовом с карамелью.
Но однажды, когда она уже собиралась уходить, он, не глядя на неё, сказал:
— Сегодня вечером. Если не боишься шума.
Яна замерла с рукой на пуговице куртки.
— Шум?
— Клуб. Не тусовочный, а тот, где своя. С Данькой, Максом и остальными. — Он поднял на неё взгляд. — Хочешь посмотреть, как твой доберман отдыхает в стае? Без кукол и порчи. Просто... пиво, бильярд, трёп.
Это было приглашение в следующее измерение. Не в убежище и не на нейтральную территорию, а в самое сердце его обычной, непубличной жизни. Там, где он не Глеб Голубин для всех, а просто Глеб для своих.
— Я не буду... лишней? — осторожно спросила она.
— Если бы была лишней, я бы не спрашивал, — отрезал он. — В девять. Адрес скину.
Вечером она стояла перед неприметной дверью в одном из дворов Коломны. Никаких ярких вывесок, только маленькая табличка «Private». Он встретил её прямо у входа, словно караулил. На нём была простая чёрная футболка, на шее — тонкая серебряная цепочка, которую она раньше не замечала.
— Пошли, — кивнул он, придерживая перед ней тяжёлую дверь.
Внутри было не так громко, как она ожидала. Глухой гул разговоров, приглушённая музыка, запах кожи, дерева и крафтового пива. Клуб оказался скорее лофтом-баром — высокие потолки, кирпичные стены, бильярдный стол в центре, несколько диванов в дальнем углу. И там, на диванах, сидели те самые лица — Даня, Максим, Артём, Алмас, Вадим. Увидев их, они не бросились обниматься, лишь кивнули в знак приветствия. Её появление не вызвало ажиотажа, только оценивающие, но не враждебные взгляды.
— Вот и наша редакторша-ассоциация прибилась, — голосом, полным иронии, объявил Макс, подвинувшись, чтобы освободить место на кожаном диване.
— Оставь её в покое, — буркнул Глеб, но без злости, и легонько толкнул Яну в сторону дивана. — Садись. Что пить будешь?
— Белое вино, если есть сухое, — сказала Яна, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала.
— Будет, — кивнул он и пошёл к стойке.
Её оставили одну с его друзьями. Но одиночество не было неловким. Даня протянул ей миску с чипсами. Артём спросил, правда ли она редактор, и завязался негромкий разговор о книгах, который быстро стал общим. Они не лезли в личное, не спрашивали, «как оно у вас с Глебом». Они просто позволили ей быть. Наблюдать.
Глеб вернулся с двумя бокалами — вином для неё и темным пивом для себя. Он сел рядом, не вплотную, но так, что его плечо почти касалось её плеча. Он включился в общий разговор, подкалывал Артёма за промах в бильярде, спорил с Вадимом о каком-то старом футбольном матче. Он был расслабленным, таким, каким она видела его только однажды — в своём доме, во время игры в ассоциации. Но здесь эта расслабленность была иной — более шумной, мужской, грубоватой.
В какой-то момент Вадим рассказал какой-то до невозможности дурацкий анекдот про звукорежиссёра. Все заржали. И Глеб рассмеялся. По-настоящему. Громко, от души, откинув голову на спинку дивана.
И в этот момент, при свете тусклой лампы над бильярдным столом, Яна увидела это.
Когда он смеялся, его губы растягивались, и на миг обнажились зубы. И не просто зубы. Чуть длиннее, чуть острее других, в верхней челюсти, отчётливо проглядывались клыки. Не вампирские, конечно, а просто такие — чуть более выраженные, острые. Они придавали его обычно сдержанному, уставшему лицу что-то диковатое, первобытное. Что-то от того самого добермана — красиво-опасного хищника, который может быть ласковым, но в чьей пасти всегда чувствуется сила.
Она застыла, бокал в руке остановился на полпути ко рту. Она смотрела на эти клыки, на его расслабленное, смеющееся лицо, и что-то внутри ёкнуло. Не от страха. От острого, почти физического осознания его природы. Он был не просто человеком со шрамами и тату. В нём жила эта внутренняя, подспудная хищность. И то, что он смеялся с друзьями, позволяя ей это видеть, было новым уровнем доверия. Он показывал ей не только свою боль,но и свои естественные, не прикрытые «клыки».
Глеб, почувствовав её пристальный взгляд, повернул голову. Смех ещё не полностью сошёл с его лица, но в глазах появился вопрос. Он увидел, куда она смотрит, и его взгляд на секунду стал изучающим. Потом он снова улыбнулся — уже осознанно, чуть шире, давая ей рассмотреть. Как будто говорил: «Да. И это тоже я. Принимаешь?»
Яна медленно, очень медленно, поднесла бокал к губам и сделала глоток. Потом кивнула ему, почти не заметно. Да. Принимаю.
Он отвернулся, снова погрузившись в спор о футболе, но его плечо теперь определённо касалось её плеча. Тёплое, твёрдое. И где-то там, под кожей, билось сердце того, кто умел смеяться, обнажая клыки, и в ту же ночь мог плакать от бессильной боли. И охранять свою розу.
Вадим предложил сыграть в дартс. Все поднялись, потянулись к мишени. Глеб встал последним, задержавшись.
— Не страшно? — тихо спросил он её, пока остальные шумели.
— Нет, — ответила Яна, глядя ему прямо в глаза. — С клыками даже интереснее.
На его лице промелькнуло что-то вроде одобрения, смешанного с лёгким вызовом.
— Тогда пошли. Покажу, как доберман попадает в яблочко.
И он пошёл, а она последовала за ним, зная, что пересекла ещё одну невидимую черту. Теперь она видела его полностью — и уязвимого, и хищного. И оба этих лика были настоящими. И оба — теперь часть её мира.