16
Прошла неделя. Сообщения между ними стали привычными, как утренний кофе. Короткие, не всегда ежедневные, но всегда по делу или с легким, почти невесомым подтекстом. Он спрашивал: «Все спокойно?», она отвечала: «Тишина и Барсик мурлычет». Она как-то отправила фото заката над Невой с подписью: «Доберману на заметку: красота есть». Он ответил смайликом с солнечными очками.
И вот в одно из таких сообщений он вписал: «Выбирайся из крепости. Завтра. Кофе. Твоя территория.»
Она не сразу ответила. «Её территория» — это была отсылка к её жизни до него, к той самой тишине, которую она выстраивала. Он предлагал войти в неё не как спасатель или охранник, а как... гость.
Я.: «Боишься, что на твоей территории я снова расплачусь?»
Г.: «На твоей — буду я пить кофе. А не слезы. Адрес.»
Она сдалась и скинула ему адрес небольшой, неприметной кофейни в старом питерском дворике. Не модной, не пафосной. Той, где знали её порядок и где она чувствовала себя невидимой.
На следующий день он пришёл первым. В тёмных джинсах, чёрной худи, в кепке и в очках — маскировка минимальная, но работающая в полутьме зала. Он занял столик в углу, спиной к стене, лицом ко входу — привычка. Заказал воду и стал ждать, наблюдая, как бариста, молодая девушка с синими волосами, ловко управляется с машиной.
Яна вошла, оглядываясь. Увидела его и что-то внутри ёкнуло — он выглядел здесь чужим, слишком крупным, слишком заряженным скрытой энергией для этого уютного захолустья. Она подошла, села.
— Не опоздала?
— Нет. Я рано.
Повесила куртку на спинку стула. Неловкость висела в воздухе. Всё-таки встреча в кафе — это не вынужденное укрытие в его доме и не переписка. Это был сознательный шаг куда-то новое.
— Что будешь? — спросила она, больше чтобы прервать молчание.
— Уже заказал, — он сказал и поднял руку, ловя взгляд бариста. Девушка тут же подошла, улыбаясь. — Можно, пожалуйста, латте на кокосовом.
Яна замерла. Она смотрела не на бариста, а на него. Широко раскрытые зелёные глаза выдали полное изумление.
— Извини, — он повернулся к ней, как будто только что вспомнил. — Тебе?
— Я... — она перевела дух. — Мне тоже. Латте на кокосовом. И... карамельный сироп, пожалуйста.
Бариста кивнула и ушла. В воздухе повисло плотное, звонкое молчание. Яна не отводила от него взгляда.
— Ты... ты тоже любишь латте на кокосовом? — спросила она, почти шёпотом. — Я его просто обожаю.
— Да, — ответил он просто, снимая очки и кладя их на стол. Его взгляд был спокоен, но в уголках глаз таилась едва уловимая усмешка. — И карамельный сироп обожаю туда добавлять.
Он сказал это так, как будто признавался в чём-то само собой разумеющемся. В какой-то бытовой, крошечной детали, которая вдруг обрела вес вселенского значения.
— Как ты узнал? — выдохнула она. Имела в виду не про кофе вообще, а про её кофе. Про её маленький, никем не замеченный ритуал.
— Не узнал, — честно сказал он, откидываясь на спинку стула. — Угадал. Или... совпало. Я просто заказал то, что сам люблю. Особенно когда нервы. Кокос — не коровье, карамель — чтобы слаще. Банально.
Он сказал «банально», но в его словах не было банальности. Было поразительное, почти невероятное совпадение. Из миллионов вариантов кофе, сиропов, молока — они выбрали один и тот же. В одной и той же глухой кофейне.
Бариста принесла два больших керамических круга. Аромат кокоса и карамели окутал их столик. Они взяли свои чашки почти одновременно. Сделали первый глоток. И разом скривились.
— Горячо, — сказала Яна, обжигая язык.
— Ага, — фыркнул Глеб, отставляя чашку. — Надо было предупредить.
И в этот момент их взгляды встретились поверх пара, поднимающегося от одинаковых напитков. И они оба рассмеялись. Тихим, сдержанным, но настоящим смехом. От нелепости, от обожжённых языков, от этого абсурдного, чудесного совпадения.
— Значит, так, — сказал Глеб, всё ещё с улыбкой в глазах, пододвигая к себе чашку. — Ты — единственный человек, кроме меня, которого я знаю, кто портит хороший кофе кокосом и карамелью. И который сидит в таких дырах, где этому рады.
— А ты — единственный человек, которого я знаю, кто в такой дыре заказывает то же самое, — парировала Яна, чувствуя, как странная лёгкость наполняет её. — И выходит проводить людей в одних штанах.
Он хмыкнул, снова делая осторожный глоток.
— Совместимость, — констатировал он, как факт. — По пункту «порочные кофейные привычки» проверка пройдена.
Они пили кофе. Говорили уже не о прошлом, не об опасности. О книгах, которые она редактировала. О музыке, которую он слышал в самолётах. О Питере, который он знал совсем другими маршрутами. И с каждым глотком этого сладкого, «неправильного» кофе стена между «его миром» и «её миром» становилась чуть более проницаемой. Не потому, что он ворвался в её тишину. А потому, что он, оказалось, говорил на одном с ней языке. Даже если этот язык пока что состоял из названия кофейного напитка. Это было начало. Самое неожиданное и самое простое начало из всех возможных.