15
Машина скрылась за поворотом, но Глеб ещё несколько секунд стоял в открытом проёме, позволяя ледяному воздуху обжигать кожу. Мурашки побежали по спине, но он не двигался, будто этим мелким дискомфортом пытался заглушить что-то внутри, более навязчивое.
Он закрыл дверь. Тишина дома, обычно лечебная, сейчас давила. Он прошёл на кухню, машинально налил воды, но не пил, поставил стакан на столешницу и обхватил его руками, уставившись в окно на голые ветки деревьев.
В голове стояло слово — «роза». Глупое, пафосное, из другого мира. Но вырвалось само, и теперь не отпускало. Он не планировал говорить это. Не планировал выходить к ней в одних штанах, демонстрируя все свои шрамы и тату, эти дневники боли, выбитые на коже. Это был порыв. Желание... чего? Показать, что он не скрывает? Что тот, кто взял на себя ответственность за её безопасность, сам не цел и не идеален? Или проверить — увидит ли она это и сбежит?
Она не сбежала. Она назвала его доберманом. И в её глазах, когда она разглядывала его в дверном проёме, не было ни страха, ни брезгливости. Было понимание. Такое же, какое он видел в ту ночь в отеле.
Телефон на столешнице завибрировал. Сообщение от одного из охранников: «Квартира чиста. Никаких следов. Заселяемся на противоположную лестничную клетку, будем присматривать. Она зашла, всё спокойно».
Он коротко ответил: «Хорошо. Держите ухо востро. За любую движуху — мгновенно».
Положив телефон, он вздохнул. Дело сделано. Бабка нейтрализована, Яна в безопасности. Можно возвращаться к обычной жизни — студии, графикам, бесконечным разборам полётов в своей голове.
Но обычная жизнь теперь казалась выцветшей. Как будто за эти несколько дней в его чёрно-белый мир ворвался один очень чёткий, очень живой цвет. Цвет её смущения, когда она слышала «белую розу». Цвет её решимости, когда она выпаливала «доберман». Цвет её тишины, которая не была пустотой, а была... наполненной.
Он резко отпил воды, поставил стакан со стуком. Это всё — ерунда. Сентименты. У него нет на это времени, сил, права. Он — разбитая посудина, которую еле склеили, и тащить на борт кого-то ещё — преступно.
Но через час, сидя за ноутбуком и безуспешно пытаясь вникнуть в демозапись нового трека, он снова взял телефон. Не думая, просто действуя на каком-то новом, неопознанном инстинкте, он написал ей. Не на тот номер, с которого вёл переписку о безопасности, а на тот, что она дала ему тогда, в первую ночь в отеле. Личный.
Г.: «Доберману доложили. Роза на месте, колючки на месте. Почва безопасна».
Он не ждал быстрого ответа. Может, она отдыхает, может, разбирает вещи. Но уже через пару минут пришёл ответ.
Я.: «Роза подтверждает. Место безопасно. Спасибо доберману за патруль. И... за открытую дверь.»
Он перечитал сообщение. «За открытую дверь». Она поняла. Поняла, что его выход в таком виде — это и было открытой дверью. Не в дом. В него.
Он улыбнулся. Один, в пустом доме. И это было не горько. Странно.
Г.: «Двери имеют свойство открываться. Главное — знать, кто за ними.»
Он отправил и отложил телефон. Потом снова взглянул на демозапись. Мелодия внезапно обрела новый оттенок. Не боли, не гнева. Какого-то... тихого ожидания. Он нажал запись. И в тишине студии, залитой зимним светом, его голос впервые за долгое время зазвучал не как стон, а как вопрос. Осторожный, живой.