12
Тишина в питерской квартире длилась недолго. Через неделю после той ночи в отеле на пороге появился первый «подарок». Не в дверь, а прямо под нее, в щель — просунули конверт из грубой коричневой бумаги. Внутри не было письма. Там лежала ржавая игла, обмотанная какими-то темными волосами и птичьим пером, привязанные черной ниткой. Все это пахло землей и чем-то кислым.
Яна замерла, держа конверт пинцетом для бровей. По спине пробежал ледяной пот. Разум кричал, что это чушь, розыгрыш, но животный ужас был сильнее. Она выбросила конверт в мусоропровод, вымыла руки до красноты. Но щемящее чувство страха не ушло.
На следующий день на подоконнике за балконной дверью, с внешней стороны, обнаружился прилепленный воском черный высохший цветок. Дотянуться можно было только с риском вывалиться с третьего этажа. Значит, кто-то лез.
Третьим «знаком» стала кукла. Грубая, тряпичная, с нашитыми пуговицами вместо глаз. Ее не положили, а привязали к ручке двери подъезда, прямо напротив списка квартир. На кукле было что-то красное, похожее на кровь или краску, на груди — та же ржавая игла. Рядом на асфальте мелом было нацарапано: «Якорь тонет».
Яна, увидев это, не крикнула. Ее просто вырвало прямо там, в подъезде, от бессильного, панического ужаса. Она влетела в квартиру, заперлась на все замки, задвинула щеколду, которую никогда не использовала, и сползла на пол в прихожей. Трясло так, что зубы стучали. Это был не просто испуг. Это было тотальное ощущение, что тебя накрывает черная, иррациональная, липкая тень. И ты абсолютно беззащитен.
Она сидела так, может, час. Потом, сквозь туман паники, в голове всплыло единственное лицо, которое могло понять масштаб этого безумия. Не в плане помощи — просто понять. Она с трудом нашла телефон, руки не слушались. Набрала тот единственный номер. Он ответил почти сразу.
— Алло? — его голос был собранным, деловым.
Она не могла выговорить ни слова. Только прерывистый, хриплый звук, помесь всхлипа и гипервентиляции.
— Яна? — его тон мгновенно сменился. — Что случилось? Говори.
— О-она... — выдавила Яна, захлебываясь. — Иглы... кукла... на двери... «Якорь тонет»... Она здесь, она...
— Сиди там. Никуда не выходи. Дверь не открывай НИКОМУ. Я еду, — голос стал жестким, как сталь. — Сейчас.
Он сбросил трубку. Она прижала телефон к груди и закрыла глаза, пытаясь хоть как-то дышать.
Он приехал не один. С ним были два крупных парня в обычной, но дорогой одежде, с внимательными, ничего не выражающими глазами. Они приехали на том же черном гелентвагине(сорян,не знаю как правильно пишется). Глеб не стал звонить в домофон — он позвонил ей: «Открой подъезд». Его голос был единственной командой, которую ее организм был готов выполнить.
Когда он вошел в квартиру, его взгляд мгновенно все оценил: задвижку на двери, ее бледное, заплаканное лицо, скомканную на полу куртку. Он не стал спрашивать «что случилось». Он подошел, взял ее за плечи. Руки его были твердыми и очень теплыми.
— Где? — спросил он коротко.
— П-подъезд... дверь... кукла...
Он кивнул, передал ее одному из своих ребят коротким жестом: «С ней». Сам вышел в подъезд с другим охранником. Яна, все еще трясясь, видела из приоткрытой двери, как он, не моргнув глазом, сорвал куклу с ручки, внимательно осмотрел, сунул в пакет, который дал охранник. Мелковую надпись стер подошвой ботинка. Все движения — быстрые, точные, без тени сомнения или страха.
Через минуту он вернулся внутрь. Охранник остался в подъезде.
— Собирай самые необходимые вещи. Одежду, документы, ноутбук, — приказал Глеб, его голос не терпел возражений. — На пару дней. Ты отсюда не выходишь, пока это не решим.
— Но куда я... — начала было Яна.
— Ко мне, — отрезал он. — В охраняемый комплекс. Где за каждым кустом камера и человек. Собирайся. Быстро.
Под его взглядом паника отступила, уступив место автоматическому подчинению. Она наскребла вещи в спортивную сумку. Он, пока она собиралась, осмотрел квартиру, подошел к окну, увидел прилепленный цветок. Его лицо исказилось от холодной, беззвучной ярости.
— Хорошо, — прошептал он. — Очень хорошо.
Когда они выходили, он обнял ее за плечи, крепко, почти грубо, прижав к себе. Это не было объятием утешения. Это была защита. Физическая, ощутимая стена между ней и всем внешним миром. И в этот момент, прижавшись к его груди, слыша ровный, твердый стук его сердца, Яна наконец перестала трястись.
В машине он не выпускал ее руку из своей. Сидел молча, глядя в окно, но его большой палец время от времени проводил по ее костяшкам — резко, почти неосознанно. Он звонил кому-то, отдавая тихие, четкие распоряжения: «Найти Людмилу Петровну Шмелеву. Не напугать. Найти. Я хочу с ней поговорить лично. Очень хочу».
Через сорок минут они были в закрытом поселке за городом. Высокие заборы, шлагбаумы, патрули. Его дом был не дворцом, а большим, современным бункером из стекла и бетона. Внутри пахло деревом и тишиной.
— Это гостевой этаж, — сказал он, проводя ее по просторной, минималистичной спальне с видом на лес. — Здесь твоя. Никто не войдет без тебя.
Он повернулся к ней, взял за подбородок, заставив посмотреть в глаза. Взгляд его был ледяным, но где-то в глубине горела та самая ярость.
— Ты в безопасности. Понимаешь? Она сюда не просочится. А я... — он усмехнулся беззвучно, и это было страшнее любой угрозы, — я сейчас займусь тем, чтобы у нее навсегда пропало желание играть в куклы. Спи. Все будет хорошо.
Он вышел, оставив ее одну в незнакомой, но абсолютно безопасной комнате. Яна села на кровать, обхватив колени. Страх ушел. Его место заняла странная, почти нереальная уверенность. Потому что за дверью был человек, который не просто понял ее ужас. Он взял его на себя. И теперь шел его счищать с ботинок о ту, кто посмел его вызвать. Не из-за Яны даже. Из-за того, что та тронула его территорию. Нарушила тот самый хрупкий покой, который он выстрадал.
А в городе его люди уже начинали тихую, эффективную охоту. И «Мария Степановна» даже не знала, что игра в порчу только что закончилась. Началась другая игра. С гораздо более жесткими правилами.