11
Свет за окном сменился с черного на свинцово-серый, потом в щель между шторами пробилась бледная, бессолнечная полоса питерского утра. Глеб так и не сдвинулся с места, сидя на полу, прислонившись к дивану. Дыхание его стало ровным, тяжелым, но Яна понимала — он не спал. Просто отключился, ушел в себя, в ту внутреннюю темноту, где можно переждать самое острое.
Яна сама дремала урывками, просыпаясь от каждого скрипа в коридоре или гула лифта. Ее тело затекло, но двигаться, нарушать это хрупкое перемирие, не хотелось. Она наблюдала, как светлеет комната, как проступают детали: дорогая, но безличная мебель, нетронутая постель, его гитара в чехле, прислоненная к стене в углу.
Он пошевелился первым. Тяжело, с неохотой, будто каждое движение давалось усилием. Потрепал рукой лицо, встал, кости похрустели.
— Чай? — спросил он, не глядя на нее, голос скрипел от неиспользования и вчерашних слез.
— Да, — сказала Яна. — Можно.
Он кивнул и направился к электрочайнику. Движения были автоматическими, лишенными энергии. Он поставил воду, достал из мини-бара два пакетика простого черного чая, пару пластиковых стаканчиков. Никакого сервиза, никаких изысков. Процесс будто возвращал его к чему-то базовому, ясному.
Когда чай был готов, он принес оба стаканчика, поставил один на низкий столик перед ней, другой взял себе и снова опустился на пол, но уже напротив, спиной к кровати.
— Спасибо, — сказала Яна тихо, обхватывая горячий пластик ладонями. Жар был почти болезненным, но приятным.
— За что? — он хмыкнул беззвучно, отпивая маленькими глотками. — За то, что выслушал истерику незнакомого мужика?
— За то, что позволил быть рядом. Не каждому дано такое... доверие.
Он посмотрел на нее поверх стаканчика. Глаза все еще были опухшими, но взгляд прояснился.
— Ты не «не каждый». Ты — свидетель. Самый неудобный. Тот, кого я не могу обмануть красивыми словами или образом.
— Это и есть доверие, — парировала Яна. — Когда не надо притворяться.
Он ничего не ответил, снова уставился в свой чай. Тишина снова сгустилась, но уже не была гнетущей. Она была уставшей, как они сами.
— Что будешь делать дальше? — спросила она, нарушая молчание. Не из праздного любопытства, а потому что это был логичный вопрос двух людей, переживших совместную ночь — пусть и не в романтическом смысле.
— Есть контракт. Туры. Записи. Жизнь, — он перечислил монотонно. — Буду делать то, что умею. Пока не кончатся силы.
— А когда кончатся?
— Тогда посмотрим, — он отпил последний глоток и поставил стакан на пол. — А ты? Вернешься к своим книгам и коту?
— Наверное. — Она задумалась. — Хотя... после вчерашнего, после этого... кажется, книги уже не будут прежними. И я — тоже.
Он кивнул, как будто понимал. Понимал, что некоторые переживания меняют оптику навсегда.
— Можешь приходить, — сказал он неожиданно. Грубо, без предисловий. — На концерты. В ложу. Если захочешь. Не как фанат. Как... просто человек. Который имеет право быть там.
Это было не приглашение, не аванс. Это было признание ее права на это пространство. На их общее, испорченное прошлое, которое теперь навсегда будет частью его сцены и ее тишины.
— Спасибо, — сказала она снова. И на этот раз это прозвучало искренне, без надрыва.
Он поднялся, потянулся, и суставы снова громко хрустнули.
— Мне надо... собираться. Через три часа выезд.
Яна тоже встала. Ноги затекли, в спине заныло. Она надела куртку.
— Я пойду.
Он проводил ее до двери. Остановился, глядя куда-то мимо ее плеча.
— Если будет тяжело... — начал он и запнулся.
— Я знаю, — закончила за него Яна. — Спасибо.
Он кивнул. Она вышла в коридор. Дверь закрылась, негромко, но окончательно.
На улице был холодный, промозглый питерский день. Яна пошла по набережной, не торопясь. В груди была странная пустота, но не болезненная. Скорее, как после долгой операции — больно, но дышать уже легче. Она не знала, увидит ли его снова. Не знала, захочет ли прийти на следующий концерт. Но она знала одно: проклятая история, начавшаяся на кухне с зависти и глупости, наконец завершилась. Не хэппи-эндом, не трагедией. Тихим, горьким, человеческим пониманием. И в этом был свой, некрасивый, но настоящий покой.
Она зашла в булочную на углу, купила свежего хлеба и корм для Барсика. Дома ее ждала тишина. Но теперь это была ее тишина. Выстраданная. Честная. С тонкой, едва уловимой трещиной, которая всегда будет напоминать о ночи в отеле, о рыданиях в темноте и о двух людях, которые нашли друг в друге не спасение, а просто место, где можно было на время перестать притворяться сильными.