10
Дверь закрылась с тихим щелчком. Глеб стоял у окна, его силуэт вырисовывался на фоне черного питерского неба, подсвеченного неоном. Он не обернулся.
Яна остановилась, не снимая куртку. Воздух в номере был густым, спертым от тишины и невысказанного.
— Зачем? — спросила она снова, но уже без вызова, с усталым пониманием, что ответ будет тяжелым.
— Потому что ты — единственный человек, который придет сюда не за селфи, не за историей для блога, и не из жалости, — сказал он, голос низкий, почти ровный, но с подводным течением чего-то надломленного. — Ты придешь, потому что тебе тоже нужно. Потому что мы... заражены одним и тем же дерьмом. Только с разных концов.
Он наконец повернулся. В свете единственного торшера его лицо казалось изможденным, тени под глазами — фиолетовыми. Никакой маски артиста. Просто человек.
— Садись, — кивнул он в сторону дивана. — Или не садись. Как хочешь.
Яна медленно сняла куртку, повесила. Подошла, но не села. Осталась стоять, опершись о спинку кресла.
— Я не знаю, что тебе сказать, — призналась она. — «Соболезную» звучит как насмешка. «Виновата» — эгоистично. Я просто... здесь.
Он кивнул, будто это был единственно правильный ответ. Потом прошелся к мини-бару, но не налил ничего, просто уперся руками в столешницу, опустив голову.
— Она звонила мне, — сказал он в дерево столешницы, так тихо, что Яна еле расслышала. — За неделю до... За неделю. Говорила, что солнце на Мальдивах не греет. Что вода теплая, как кровь. Что она купила самый длинный шелковый шарф в бутике отеля. Голос был... спокойный. Пустой. А я... я говорил ей держаться, что вышлю билеты обратно, что прилечу. Говорил про врачей, про новые клиники. Трясся от беспомощности как дерганый пацан. А она слушала и молчала. И в конце сказала: «Прости за все». И положила трубку.
Он замолчал. Плечи его напряглись, стали неестественно острыми под тонкой тканью футболки. Потом его тело содрогнулось от первого, беззвучного спазма. Не рыдания, а именно спазма, будто рвануло изнутри.
— Я должен был понять, — выдавил он, и голос рассыпался в хрип. — Я должен был... Блять, я же все вижу в людях! Вижу фальшь, вижу подвох! А ее... ее тишину, ее уход в себя... я списал на усталость, на депрессию. Думал, пройдет. Давал деньги на психологов, покупал билеты в теплые страны... Как будто это лечится деньгами! Как будто...
Он не смог продолжать. Второй спазм выгнул его спину дугой. Он стоял, сжав кулаки так, что костяшки побелели, уткнувшись лбом в шкафчик бара. Тело била мелкая, унизительная дрожь.
Яна не думала. Ее ноги сами понесли ее через комнату. Она подошла сзади и просто... обхватила его. Не страстно, не как любовница. Как человек, который видит, что другому невыносимо больно стоять. Она прижалась лбом к его напряженной спине между лопатками, обняла его руками за грудь, стараясь не сдавить, а просто... держать. Создать точку опоры в этом свободном падении.
Он замер. Потом его руки накрыли ее руки — не чтобы оторвать, а чтобы вцепиться, как в якорь. И тогда его накрыло. Тихие, горловые, удушающие рыдания, которые он, видимо, копил месяцами. Не слезы, а именно рыдания — глухие, разрывающие звуки, от которых сжималось сердце. Он плакал не как звезда, не как мужчина. Он плакал как ребенок, который потерял что-то самое важное и только сейчас понял всю глубину потери. И винил в этом только себя.
Яна молча держала его. Глаза ее были сухими, но внутри все переворачивалось от чужой, страшной боли. Она не говорила «все будет хорошо». Не гладила по голове. Она просто была рядом. Была тем тихим портом, про который болтала гадалка, но который на самом деле был не романтической гаванью, а просто причалом, где можно на минуту перестать держать все в себе.
Он плакал долго. Пока дрожь не стала стихать. Пока тяжелые рыдания не сменились прерывистыми всхлипами. Потом он наконец расслабился в ее объятиях, обмяк, будто из него выкачали всю сталь.
— Прости, — прохрипел он, пытаясь вырваться, но она не отпускала, давая ему эту слабость до конца.
— Молчи, — тихо сказала она ему в спину. — Просто молчи.
Они так и стояли — он, опершись о бар, она, держа его сзади. В тишине номера, нарушаемой только мерцанием неона за окном и его затихающим дыханием.
Прошло, может, десять минут. Он осторожно высвободился, не оборачиваясь, достал салфетки, утер лицо. Потом налил стакан воды, выпил залпом. Когда он повернулся, глаза его были красными, опухшими, но взгляд — чистым. Без защиты.
— Вот так, — хрипло сказал он. — Вот и вся моя жизнь сейчас. Голая. Спасибо, что не сбежала.
Яна отошла к дивану, села на край. Ее собственные колени дрожали.
— Я не святая, Глеб. Я здесь, потому что мне тоже нужно... выдохнуть. Понять, что я не монстр. Что наша тупость тогда... она была просто тупостью. А не причиной.
— Она и не была причиной, — он сел напротив, на пол, спиной к дивану, вытянув ноги. — Но она была... фоном. Еще одним камнем в ее рюкзаке, который я не заметил. И в моем.
Он посмотрел на нее. Впервые — прямо, открыто.
— Как ты живешь с этим?
— Я строю тихую жизнь. Стараюсь быть хорошим редактором. Кормлю кота. Смотрю на Неву. Иногда, в такие ночи, понимаю, что не спрятаться. И тогда... просто жду, когда станет легче дышать.
Он кивнул.
— Музыка... она не спасает. Она просто кричит вместо меня. А потом наступает такая тишина... — он замолчал.
— Знаю, — сказала Яна. И это была правда. Она знала эту тишину после бури. Тишину, в которой слишком громко звучат твои собственные мысли.
Они сидели в молчании, но оно уже не было неловким. Оно было общим. Разделенной болью, разделенной усталостью. Без планов на будущее, без проектов. Просто два человека в опустошенной комнате дорогого отеля, нашедшие в друг друге не спасение, а просто понимание, что они не одни в своем аду.
Он первым нарушил тишину:
— Останешься? Ненадолго. Не для... ничего. Просто чтобы не быть одному. Хотя бы до утра.
Яна посмотрела на него, на его опустошенное, но очищенное слезами лицо. Она кивнула.
— Останусь.
Он не встал, не предложил кровать. Он просто откинул голову на диван и закрыл глаза. Яна отодвинулась в угол, поджав под себя ноги. Они не касались друг друга. Просто были в одной комнате. Две одинокие лодки в одной тихой, безветренной и очень глубокой бухте. Без слов. Без действий. Просто — были.
За окном медленно светало. Питер просыпался. А в номере отеля два человека, связанные странной и страшной нитью, просто дышали. И этого пока что было достаточно.