4
Тишина в квартире после ее ультиматума продержалась два дня. Катя и Кристина ходили, как призраки, избегая Яну. Но напряжение было другого свойства — уже не злое, а скорее растерянное. Яна же, к собственному удивлению, не чувствовала облегчения.
Мысль, как червяк, точила изнутри: «А что если?..»
Не «что если он станет моим», это было абсурдно. А «что если это хоть каплю правды? Что если есть какие-то механизмы, тени, „силы", о которых я не знаю?» Она всегда была наблюдателем. Мир для нее был сложной, но познаваемой системой: вот люди, вот их поступки, вот последствия. А тут — предлагали заглянуть за черту. В иррациональное. В то, во что верили миллионы, тратя деньги на гадалок и гороскопы. Она была не суеверна, но... любопытна. До болезненности.
И еще было другое, стыдное чувство. За эти дни погружения в его мир через интервью, она поймала себя на том, что ищет не слабые места в плане, а его слабые места. Где та боль, о которой он пишет? Где тот слом, который делает его голос таким надтреснутым и живым? Она видела не идола с плаката, а сложного, уставшего, думающего человека. И мысль, что на этого человека — пусть и в фантазиях полоумной бабки — наводят какую-то порчу, чтобы украсть у него кусок личного счастья... стало отвратительно не только с моральной точки зрения, но и с какой-то почти эстетической. Как портить хорошую, сложную картину.
На третий день, за завтраком, она сказала тихо, не глядя на них:
— Ладно. Я поеду.
Катя поперхнулась чаем. Кристина уставилась на нее, глаза округлились.
— Чего? — выдавила Кристина.
— Поеду, — повторила Яна, намазывая масло на хлеб ровным слоем. — Но на моих условиях. Во-первых, я не даю ни копейки. Ваша идея — вы и платите. Во-вторых, я не буду участвовать ни в каких «ритуалах привлечения» на себя. Только то, что касается... «удаления помехи». Мне интересен механизм. Я хочу посмотреть, как это работает. Или как она делает вид, что работает. В-третьих, если я почувствую, что это какая-то опасная дурилка или секта, я уйду и заявлю в полицию о мошенничестве. Вы со мной или нет?
Она подняла взгляд. Зеленые глаза были спокойны, но в них горел тот самый холодный, аналитический огонь. Это был не азарт Кристины и не смутное любопытство Кати. Это было исследование.
Катя и Кристина переглянулись. Им был нужен хоть какой-то крючок, чтобы вытащить себя из трясины стыда и сохранить лицо. Пусть Яна ведет себя как антрополог на шаманском камлании — главное, процесс пошел.
— Да, — быстро сказала Катя. Кристина кивнула, недовольно, но облегченно.
В пятницу они снова стояли в той же накуренной ладаном квартире. «Мария Степановна» (Людмила Петровна) оценивающе посмотрела на Яну.
— Передумала, родная? Силы не обманешь, они свое возьмут.
— Я здесь как наблюдатель, — четко сказала Яна. — Вы работаете с их запросом и их деньгами. — Она кивнула на подруг.
Бабка хмыкнула, но взяла пачку купюр, ловко пересчитала и сунула в ящик стола. Потом протянула руку:
— Личная вещь субъекта?
Яна медленно достала из кармана куртки то самое черно-белое распечатанное фото. Она не отдала его. Она положила на край стола, как будто это образец для анализа.
— Вот.
Ритуал оказался до смешного антиклиматичным. Бабка зажгла три свечи разного цвета, насыпала вокруг фото какую-то серую соль, что-то бормотала на непонятном языке, похожем на смесь церковнославянского и тарабарщины. Потом взяла новую иголку и, с сильным театральным вздохом, аккуратно проколола фотографию в районе левого плеча фигуры.
— Связь ослаблена. Помеха начинает терять опору, — торжественно провозгласила она.
Яна наблюдала, не мигая. Ее аналитический ум фиксировал все: дешевые свечи из фикс-прайса, соль «Экстра», иголку «Гамма», невероятную театральность жестов. Никакой мистики, только постановка. Но в какой-то момент, когда бабка начала водить руками над свечами, создавая дрожание воздуха, Яна почувствовала нечто странное. Не страх, не веру. А... разочарование. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы здесь было что-то настоящее. Не для того, чтобы заполучить Глеба, а просто чтобы мир оказался хоть на йоту сложнее и загадочнее, чем она думала. Чтобы в нем были не только психология и социология, но и настоящая, неуловимая магия. И это желание было таким острым, что ее собственное равнодушие к исходу дела вдруг поколебалось.
Когда «ритуал» закончился, бабка вытерла руки и сказала Яне:
— Ты скептик. Это плохо. Силы идут навстречу тому, кто открыт. Но твое предназначение — с тобой. Ты будешь его якорем, когда буря начнется. Помни.
— Какая буря? — спросила Яна, и в голосе впервые прозвучало неподдельное любопытство.
— Та, что придет за ним, когда связь с помехой порвется. Хаос. Искушения. Тьма. Ему понадобится тихий порт. Это ты.
Яна смотрела на нее, и вдруг ей показалось, что в этих дешевых, коммерческих словах есть жуткое зерно правды. Не мистической, а чисто человеческой. Если разрушить его брак (пусть даже в его случае это будет публичный скандал, как они и задумали), за этим последует личный кризис. И в этот кризис... кто-то действительно мог бы попытаться войти. Тихая, спокойная, не требующая ничего. Не она, Яна, конечно. Но схема работала.
Она молча взяла со стола проколотую фотографию. Игла оставила крошечную, но заметную дырочку. Как метку.
— И что теперь? — спросила Катя.
— Ждите знаков, — сказала бабка. — Новости в прессе. Ссоры. Разлад. Система запущена.
По дороге домой Яна молчала. Она вертела в руках ту самую фотографию. Любопытство было удовлетворено — она увидела цирк. Но вместо облегчения внутри зияла новая, тревожная пустота. Пустота от понимания, насколько хрупким может быть чужое счастье, если на него направлена даже такая жалкая, но целенаправленная ненависть. И пустота от странного, нелепого ощущения, что эта игла, воткнутая в бумагу, была каким-то символическим нарушением границы. Между миром, где Глеб Голубин был просто далекой медийной фигурой, и миром, где он стал объектом воздействия, в историю с которым она, Яна, теперь была вписана против своей воли, но уже не как жертва, а как... соучастница-наблюдатель.
Она посмотрела на фото. На эти зеленые глаза, теперь «раненные» иглой. И впервые за все время подумала не о подругах, не о гадалке, не о своих принципах.
«А что ты почувствуешь, если это правда сработает? И если эта „буря" придет... увидишь ли ты в ней тихий порт? Или просто очередную волну, которую нужно переждать?»
Вопросы остались без ответа. Но равнодушие испарилось без следа. Теперь это было ее дело тоже. Не ради него. Ради ответа на вопрос, который она задала самой себе: насколько далеко может зайти человеческая глупость, приправленная завистью, и есть ли в мире что-то, что может этой глупости противостоять. Хоть капля настоящей магии. Хоть крупица настоящей стойкости. Она решила наблюдать до конца.