Тень Любви

                               Катрина

Прошел месяц. Месяц, который должен был стать самым счастливым в моей жизни, но превратился в тихую, изматывающую пытку. Каждое утро я просыпалась с надеждой, а через полчаса, глядя на очередную ослепительно-белую полоску теста, умирала внутри. Один за другим они летели в мусорное ведро, погребая под собой мои мечты о том самом дубе и внуках, о которых грезил Леон.

Я стала тенью самой себя. Отражение в зеркале пугало: осунувшееся лицо, потухшие глаза и фальшивая улыбка, которую я натягивала каждый раз, когда
Леон входил в комнату. Он замечал всё. Его забота душила меня, потому что я чувствовала себя обманщицей. Он дарил мне весь мир, а я не могла дать ему самого простого — продолжения его самого.

Этот вечер стал промозглым и серым. Мы сидели в гостиной, Леон пытался читать какие-то документы, но я видела, что его взгляд прикован ко мне. Я сидела в кресле, поджав ноги, и просто смотрела в одну точку.

— Катрина, хватит, — его голос, резкий и одновременно полный боли, заставил меня вздрогнуть. Он отбросил папку и подошел ко мне, опускаясь на корточки. — Месяц. Целый месяц ты уходишь от меня, даже когда лежишь в моей постели. Ты не ешь, ты не смеешься. Скажи мне, что я сделал не так? Кто обидел тебя? Дай мне имя, и я сотру его в порошок.

Его большие ладони легли на мои колени, и я почувствовала, как по щекам потекли слезы.

— Дело не в ком-то другом, Леон... — прошептала я, давясь рыданиями. — Дело во мне. Я... я должна была сказать еще в тот день, когда ты сделал предложение. В тот день я была у врача...

Я замолчала, пытаясь набрать в грудь воздуха, но слова застревали в горле комом. Леон сжал мои руки, его глаза были полны тревоги.

— У врача? Что он сказал, куколка? Ты больна? Тебе угрожает опасность? Клянусь, я найду лучших докторов мира...

— Он сказал, что у нас не будет детей, Леон! — выкрикнула я, и в этот момент мир вокруг поплыл. — Сказал, что мои шансы почти нулевые. Что я... я бракованная...

Договорить я не успела. Желудок внезапно скрутило такой резкой судорогой, что я едва успела зажать рот ладонью. Тошнота, которая подкатывала последние пару дней, вдруг ударила с невероятной силой. Я сорвалась с места, едва не сбив Леона, и бросилась в сторону ванной на первом этаже.

Я едва успела упасть на колени перед унитазом, как меня начало рвать. Горло обжигало, всё тело дрожало в конвульсиях.

В следующую секунду я почувствовала его присутствие. Леон не брезговал, не стоял в стороне. Он опустился рядом, его сильные пальцы бережно подхватили мои волосы, убирая их от лица, а другая рука начала медленно и успокаивающе гладить меня по спине.

— Тише, девочка моя, тише... всё хорошо, я здесь, — шептал он, и в его голосе не было ни капли той жесткости, которую знал мир.

Когда приступ утих, я осталась сидеть на полу, прислонившись к холодному кафелю. Леон смочил полотенце холодной водой и осторожно вытер мне лицо.

— Всё, хватит, — твердо сказал он, подхватывая меня на руки, как пушинку. — Ты бледная как смерть. Мы едем в больницу. Сейчас же.

— Леон, не надо... это просто стресс... я просто рассказала тебе, и мне стало плохо... — я пыталась сопротивляться, но он уже выносил меня к машине.

Он усадил меня на переднее сиденье, пристегнул и сам сел за руль, выруливая со двора на заснеженное шоссе. Одной рукой он вел машину, а другой крепко сжимал мою ладонь, не отпуская ни на секунду.

— Договаривай, — тихо попросил он. — Всё, что сказал врач. Каждое слово.

Я плакала, глядя на то, как мелькают огни фонарей за окном.

— Он сказал, что после тех травм... после всего, что со мной сделали... мой организм слишком слаб. Что яичники не работают как надо. Леон, я так старалась этот месяц... я пила витамины, я высчитывала дни, я... я так хотела сделать тебе подарок. Но ничего не выходит. И, скорее всего, не выйдет.

Мой голос сорвался на всхлип.
— Я пойму, если ты... если ты передумаешь насчет свадьбы. Тебе нужен наследник. Тебе нужна здоровая женщина, а не...

Машина резко затормозила у обочины. Леон заглушил мотор и повернулся ко мне. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием. Он взял мое лицо в свои ладони, заставляя смотреть на него.

— Послушай меня внимательно, Катрина, — его голос был тихим, но в нем была сила, способная сворачивать горы. — Я делал предложение не твоему телу и не возможности родить мне ребёнка. Я делал предложение ТЕБЕ. Женщине, которая вернула мне душу. Если нам суждено прожить эту жизнь вдвоем под тем дубом — значит, так тому и быть. Мы найдем выход. Усыновим, найдем врачей, или просто будем принадлежать только друг другу. Но никогда, слышишь? Никогда больше не смей думать, что ты для меня — просто способ продолжить род.

Он притянул меня к себе и поцеловал в мокрые от слез глаза.
— Ты — моя семья. Всё остальное — лишь дополнение к тебе. Успокойся, маленькая. Мы со всем справимся.

Я прижалась к его груди, чувствуя, как ледяной ком внутри начинает таять. Но тошнота снова напомнила о себе легким уколом.

— Нам всё равно нужно в больницу, — Леон завел машину. — Ты ничего не ешь, и тебя рвет. Я не успокоюсь, пока не буду знать, что с твоим желудком всё в порядке.

Мы приехали в частную клинику, где нас уже ждали — Леон позвонил по дороге. Меня сразу отвели в кабинет, взяли кровь, сделали какие-то тесты. Леон не выходил из палаты, он сидел рядом, держа меня за руку, и я видела, как он сверлит взглядом дверь, ожидая врача.

Наконец, в кабинет вошел доктор с папкой в руках. Он выглядел озадаченным.

— Ну? — Леон выпрямился, и его голос снова стал стальным. — Говорите как есть.

Врач поправил очки и посмотрел на меня, потом на Леона.

— Знаете, господин Дрейвен.. медицина — штука неточная. Особенно когда в дело вмешивается природа и, возможно, чудо.

Мое сердце пропустило удар.

— О чем вы? — прошептала я.

— Катрина, ваши тесты на ХГЧ... они положительные. Срок совсем маленький, буквально две-три недели. Ваша тошнота — это обычный ранний токсикоз на фоне сильного нервного истощения.

В палате стало так тихо, что было слышно жужжание ламп. Я смотрела на врача, не в силах пошевелить даже пальцем.

Леон медленно перевел взгляд на меня. Его лицо, которое обычно не выражало ничего, кроме власти, вдруг дрогнуло.

— Она... она беременна? — переспросил он, и его голос был едва слышным.

— Да, — улыбнулся врач. — Не знаю, какой диагноз вам ставили месяц назад, но жизнь решила иначе. Поздравляю.

В ту же секунду Леон сорвался с места. Он упал на колени перед моей кроватью, утыкаясь лицом в мои ладони. Я чувствовала, как его плечи мелко дрожат.

— Леон... — я зарылась пальцами в его волосы, захлебываясь от счастья. — Слышишь? Леон, у нас получилось...

Он поднял голову, и я увидела в его глазах слезы. Настоящие, мужские слезы облегчения.

— Я же говорил, — прошептал он, целуя мои ладони. — Я же говорил, что мы со всем справимся. Но это... это лучший приказ, который когда-либо отдала мне судьба.

Он осторожно положил руку на мой еще плоский живот, словно боясь повредить что-то невероятно хрупкое.

— Теперь я точно посажу целый лес, куколка. Нам понадобится много места для качелей.

Дорога из больницы домой показалась мне бесконечной, хотя Леон ехал так осторожно, словно мы были не в бронированном внедорожнике, а в карете из тончайшего хрусталя. Он держал руль одной рукой, а вторая намертво впилась в мою ладонь. Его большой палец беспрестанно поглаживал мою кожу, и я чувствовала, как его самого до сих пор бьет внутренняя дрожь.

— Леон, ты едешь со скоростью сорок километров в час, — прошептала я, глядя на его сосредоточенный профиль. Его челюсти были так сильно сжаты, что на скулах гуляли желваки. — Нас обгоняют даже велосипедисты.

— Пусть обгоняют, — отрезал он, не сводя глаз с пустой ночной дороги. — Мне плевать. В этой машине сейчас находится всё, ради чего стоит жить. Если хоть одна кочка встряхнет тебя слишком сильно, я прикажу закатать в асфальт всё это шоссе заново.

Я невольно улыбнулась, несмотря на тошноту, которая всё еще легким эхом отзывалась в горле.

— Ты неисправим. Босс до мозга костей.

— Теперь я не просто Босс, Катрина, — он на мгновение повернул ко мне голову, и в его глазах я увидела такую смесь обожания и первобытного страха, что у меня перехватило дыхание. — Я отец. И если ты думала, что я опекал тебя раньше, то приготовься: теперь я буду твоей личной тенью. Ты не поднимешь ничего тяжелее чашки чая, ты не сделаешь ни одного лишнего шага без моего присмотра.

Когда мы подъехали к дому, он не дал мне даже потянуться к ручке двери. Леон выскочил из машины, оббежал её и распахнул дверцу, тут же подхватывая меня на руки.

— Леон! Я могу идти сама, правда! Врач сказал, что мне нужны прогулки! — я обхватила его за шею, вдыхая знакомый аромат его парфюма, смешанный с запахом морозной ночи.

— Завтра будешь гулять. По ковру. В моих тапочках, — буркнул он, неся меня к порогу. — Маркус!

Охранник вырос перед нами как из-под земли, испуганно глядя на то, как Леон несет меня.

— Да, босс? Что-то случилось?

— Случилось, — Леон остановился и посмотрел на Маркуса так, будто отдавал приказ о начале войны. — С этой секунды в доме полная тишина. Никаких громких разговоров, никаких резких движений. Вентиляцию проверить — чтобы не было сквозняков. И вызови клининг, пусть вынесут половину этих лилий. Врач сказал, сильные запахи сейчас вредны.

Маркус ошарашенно моргнул, переводя взгляд на мой счастливый, заплаканный вид.

— Понял, шеф. Поздравляю?

— Исчезни, Маркус, — почти нежно ответил Леон и внес меня в гостиную.

Он бережно опустил меня на диван, обложив подушками так, что я оказалась в мягком плену. Сам же тут же принялся стаскивать с меня сапоги, а потом накрыл мои ноги пледом.

— Леон, сядь, — я потянула его за руку. — Посмотри на меня. Ты сам не свой.

Он сел на ковер у моих ног, прислонившись спиной к дивану, и положил голову мне на колени. Его огромные плечи наконец-то расслабились. Я запустила пальцы в его жесткие темные волосы, лаская затылок.

— Я просто... я до сих пор не могу поверить, — признался он, и его голос в пустой гостиной звучал непривычно тихо. — После того, как ты плакала в машине... после того, как я сам уже попрощался с мыслью о сыне или дочери... Это чудо, Катрина. И я сделаю всё, чтобы это чудо было в безопасности.

— Я знаю, — я наклонилась и поцеловала его в макушку. — Но тебе придется иногда давать мне дышать. Я не хочу провести девять месяцев в золотой клетке.

— Это будет очень дорогая и очень мягкая клетка, куколка, — он усмехнулся, поднимая голову и целуя мою ладонь.

Тишину нарушил звонок в дверь. Леон тут же напрягся, его рука инстинктивно потянулась к кобуре, которую он еще не успел снять, но вовремя остановилась.

— Кто это в такой час? — прошипел он.

Через минуту в гостиную буквально влетели Аттела и Конрад. Судя по их взбудораженному виду, Маркус уже успел что-то шепнуть Конраду по рации.

— Так! Где эта героиня? — Аттела бросилась ко мне, едва не сбив Леона с пути, но он вовремя выставил руку, останавливая её в полуметре от дивана.

— Тише, фурия, — холодно осадил её Леон. — Не размахивай руками. Ей нужен покой.

Конрад встал рядом, сложив руки на груди, и с усмешкой посмотрел на Леона.

— Ого. Гляньте на него. Не прошло и часа, а он уже превратился в цербера. Леон, расслабься, она беременна, а не сделана из сахарной пудры.

— Попробуй только хоть раз закурить при ней — я заставлю тебя проглотить всю пачку. — огрызнулся Леон, но в его глазах уже не было злости, только гордость.

Аттела всё-таки просочилась мимо Леона и присела на край дивана, осторожно беря меня за руки. Её глаза блестели.

— Катрина... Маркус сказал... Это правда? Всё получилось?

— Правда, Аттела, — я улыбнулась, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. — Срок совсем маленький, но врач сказал, что всё хорошо.

— О боже! Я буду тётей! Я уже вижу, как я буду покупать эти крошечные платьица или костюмчики! — Аттела взвизгнула, но тут же поймала на себе испепеляющий взгляд Леона и прикрыла рот рукой. — Ой, молчу-молчу. Тишина. Покой.

Конрад подошел к Леону и тяжело положил руку ему на плечо.

— Поздравляю, брат. Настоящий подарок к Новому году. Теперь тебе точно есть ради чего держать этот город в кулаке.

Леон кивнул, его взгляд смягчился.

— Да. Теперь ставки выросли, Конрад. Подготовь ребят. Охрана периметра — удвоить. Всех подозрительных — убирать на подлете. Теперь это не просто дом. Это крепость.

Когда друзья ушли, и в доме снова воцарилась тишина, Леон помог мне подняться в спальню. Он сам раздела меня, осторожно, словно снимал кожуру с редкого фрукта. Его пальцы дрожали, когда он касался моего всё еще плоского живота.

Мы легли в постель. Он притянул меня к себе, обнимая сзади, его рука легла прямо мне на матку. Я чувствовала его жар, его силу, его защиту.

— О чем ты думаешь? — тихо спросила я в темноте.

— О том, что я никогда не позволю ему или ей увидеть ту грязь, в которой я жил, — прошептал он мне в шею. — Я построю для вас мир, где будет только свет. И тот сад с дубом... завтра я прикажу заказать там самую лучшую детскую площадку. Из натурального дерева. С мягким покрытием.

Я рассмеялась, поворачиваясь в его объятиях.

— Леон, ребенку еще рано до площадки. Он размером с фасолину!

— Моя фасолина будет иметь всё самое лучшее с первого дня, — он серьезно посмотрел на меня, а потом прильнул к моим губам.

Этот поцелуй не был похож на утреннюю страсть. Он был глубоким, нежным, полным обещаний и какой-то новой, высшей формы любви. Леон ласкал меня так, будто каждое его движение было молитвой. Его губы двигались по моему телу с благоговением.

— Я люблю тебя, Катрина Дрейвен, — прошептал он, зарываясь лицом в мои волосы. — Спасибо тебе. За то, что не сдалась. За то, что верила.

Я закрыла глаза, засыпая в его руках. В эту ночь я знала: что бы ни принес завтрашний день, мы — настоящая семья. И наша история только начинается.

Утро началось не с будильника, а с того, что я задыхалась от аромата. Открыв глаза, я на секунду подумала, что всё еще сплю или снова оказалась в той цветочной лавке, которую Леон устроил в гостиной. Но нет, это была наша спальня.

Весь пол вокруг кровати, комод и даже подоконник были заставлены огромными вазами с нежно-голубыми гортензиями и белыми пионами. Солнечный свет пробивался сквозь занавески, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе, и заставляя сапфир на моем пальце сиять так ярко, что было больно смотреть.

Я потянулась, чувствуя, как сладко ноют мышцы, и тут же услышала тихий щелчок двери.

Леон вошел в комнату, неся в руках массивный серебряный поднос. На нем не было ничего лишнего, только то, что сейчас мог принять мой капризный желудок: тарелка с нарезанными зелеными яблоками, сухарики, стакан воды с лимоном и… маленькая веточка белой сирени рядом с приборами.

Он был уже одет в черную классическую рубашку с закатанными рукавами, без галстука. Выглядел он так, будто не спал ни минуты, но в глазах вместо усталости горел какой-то лихорадочный, торжествующий свет.

— Леон… ты с ума сошел, — прошептала я, приподнимаясь на локтях. — Где ты взял сирень в феврале?

— Достал из-под земли, — коротко ответил он, ставя поднос мне на колени и присаживаясь на край кровати. Его рука тут же легла на мою щеку, большой палец нежно очертил контур губ. — Как ты себя чувствуешь? Тошнит? Голова кружится?

— Немного мутит, но я в порядке, честно, — я перехватила его руку и прижалась к ладони щекой. — Зачем столько цветов? Ты же просил убрать лилии.

— Лилии уехали к Аттеле, она была в восторге. А это — гортензии. Врач сказал, они почти не пахнут. Я купил весь магазин, чтобы они не достались никому другому, — он произнес это с такой серьезностью, что я не выдержала и рассмеялась.

— Ты неисправим. Ты собираешься скупить весь город до того, как ребенок родится?

— Я собираюсь скупить всё, что заставит тебя улыбаться, Катрина, — Леон наклонился и поцеловал меня в лоб, а потом ниже, в кончик носа. — А теперь ешь. Тебе нужно набираться сил. У нас сегодня большой день.

Пока я медленно жевала яблоко, Леон достал свой планшет. Я ожидала увидеть там котировки акций или отчеты безопасности, но когда он развернул экран ко мне, я едва не подавилась.

— Это что… чертеж? — я прищурилась.

— Это план рассадки гостей и схема оцепления, — Леон начал водить пальцем по экрану. — Свадьба через три недели. Я не хочу ждать, пока твой живот станет мешать тебе танцевать. Мы снимем то старое поместье у скал. Там только один подъездной путь, который легко контролировать. Я выставлю по периметру тридцать человек.

— Леон, это свадьба или спецоперация по освобождению заложников? — я отложила яблоко и посмотрела на него в упор. — Мы приглашаем всего сорок гостей!

— Сорок два, — поправил он. — Конрад, Аттела, наши семьи, несколько моих партнеров, которых нельзя не позвать… И каждый из них будет проверен трижды. Катрина, я не допущу даже тени риска. Внутри поместья будет работать только мой персонал.

Я вздохнула, понимая, что спорить с ним сейчас бесполезно. В нем проснулся инстинкт защитника, умноженный на десять.

— Ладно, с охраной я не спорю. Но что насчет самого праздника? Я не хочу официоза. Я хочу… тепла. Свечи, много свечей. И чтобы музыка была тихой.

— Будут тебе свечи. Я заказал пятьсот штук из натурального воска, чтобы не было запаха химии, — Леон отложил планшет и пододвинулся ближе, обнимая меня за талию. — Аттела привезет сегодня каталоги с платьями. Я сказал ей, чтобы она выбирала самые мягкие ткани. Никаких жестких корсетов, которые будут давить на…

Он замолчал, и его рука медленно скользнула по моему животу. Он замер, прислушиваясь к чему-то, что знал только он один.

— Ты уже любишь его, да? — тихо спросила я, накрывая его ладонь своей.

Леон поднял на меня глаза. В них было столько уязвимости, что у меня сжалось сердце.

— Я боюсь, Катрина. Впервые в жизни мне по-настоящему страшно. Потому что теперь у меня есть две жизни, которые дороже моей собственной. Я не знаю, как быть хорошим отцом. Мой отец учил меня только стрелять и не доверять никому.

— Ты уже хороший, — я притянулась к нему, впиваясь в его губы в нежном поцелуе. — Ты заботишься о нас. Это и есть любовь.

Леон не выдержал. Он отставил поднос на тумбочку и повалил меня обратно на подушки, нависая сверху, но не перенося на меня свой вес. Его руки блуждали по моему телу так осторожно, словно я была сделана из тончайшего кружева.

— Я хочу тебя так сильно, что это причиняет боль, — прошептал он, целуя мою шею. — Но я боюсь… не наврежу ли я ему?

— Врач сказал, что если всё делать аккуратно, то можно, — я лукаво улыбнулась, запуская пальцы в его волосы и притягивая его лицо к своему. — А ты ведь умеешь быть аккуратным, когда хочешь, мистер Дрейвен?

— Для тебя — я превращусь в само совершенство, — прорычал он.

Его поцелуи стали более глубокими, требующими. Он медленно расстегнул пуговицы моей ночной сорочки, обнажая грудь, которая стала непривычно чувствительной. Когда его язык коснулся соска, я невольно вскрикнула, выгибаясь навстречу.

— Леон… пожалуйста…

— Тише, куколка. У нас есть всё утро, — он действовал с невероятным терпением, доводя меня до исступления легкими касаниями и долгими поцелуями. Каждое его движение было наполнено такой нежностью, что я чувствовала, как слезы снова наворачиваются на глаза.

Он вошел в меня медленно, плавно, контролируя каждый миллиметр. Мы двигались в унисон, глядя друг другу в глаза. В этом акте любви было больше религии, чем страсти. Это было создание нашего союза, закрепленное новой жизнью внутри меня.

Когда финал накрыл нас, Леон прижал меня к себе так крепко, как только мог, шепча на ухо слова, которые я заберу с собой в вечность.

— Ты — моя жизнь. Моё начало и мой конец. Спасибо тебе за всё.

***
Совсем скоро конец, я готова уже рыдать из-за этого.  Спасибо что вы рядом со мной, всех лю🤍