Тень Любви

                                Катрина

Утро тридцать первого декабря встретил запахом хвои, корицы и предвкушением чего-то совершенно нового. Для кого-то это был просто календарный праздник, но для нас — первая черта, проведенная под прошлым.

Я стояла у кухонного острова, утопая в облаке муки и запахах маринада. На мне был только легкий шелковый халат, который то и дело соскальзывал с плеча, когда я увлеченно шинковала зелень.

Утка уже томилась в духовке, наполняя пространство сладким ароматом яблок и меда.

Тихий щелчок замка. Холодный поток воздуха на мгновение ворвался в холл и тут же исчез. Я не оборачивалась, зная этот шаг.

Леон подошел бесшумно. Его руки, всё еще прохладные с улицы, легли мне на талию, мгновенно проникая под шелк. Он прижался грудью к моей спине, и я почувствовала, как он тяжело выдохнул мне в шею, зарываясь носом в мои растрепанные волосы.

— Ты пахнешь как самое уютное место во вселенной, — прохрипел он, его голос вибрировал прямо у меня в позвоночнике. — Я чуть не развернул машину на полпути, чтобы вернуться к тебе раньше.

Я отложила нож и накрыла его ладони своими, чувствуя каждый его палец, каждую мозоль.

— Леон, ты весь ледяной. Опять был на улице без пальто? — я обернулась в его руках, глядя в его уставшие, но сияющие глаза.

— Всего пару минут, проверял периметр с ребятами, — он мягко коснулся губами моего лба. — Что тебе помочь, шеф-повар? Командуй, пока я добрый.

— Возьми апельсины, — я указала на корзину. — Нужно выжать сок для соуса. И не вздумай просто раздавить их руками, Леон, используй соковыжималку!

Он усмехнулся, снимая часы и закатывая рукава своей рубашки. Его предплечья, покрытые татуировками и венами, напряглись.

— Слишком много техники, куколка. Я привык решать проблемы силой.

— С апельсинами сила не работает, тут нужна нежность, — подколола я его.

— Нежность у меня припасена для тебя, — он дерзко подмигнул мне, перехватывая плод. — А для соуса сойдет и суровый мужской подход.

Мы работали в четыре руки. Он ворчал на «слишком мелкую нарезку», я смеялась над его попытками аккуратно разложить закуски. Это было так просто. Так нормально. Без стрельбы, без страха. Просто мужчина и женщина на кухне.

В шесть вечера тишина взорвалась. Дверь распахнулась, и в дом ворвался вихрь по имени Аттела.

— Так! Всем стоять, работает праздничный патруль! — заявила она, внося в дом охапку бумажных пакетов. За ней, как величественный ледокол, шел Конрад, нагруженный ящиками с элитным алкоголем.

— Катрина, дорогая, ты почему еще не в платье? — Аттела подлетела ко мне, чмокнула в щеку и тут же отобрала у меня половник. — Маркус! Стив! Живо сюда, несите лед и бокалы! Конрад, не стой как памятник самому себе, раскупоривай вино!

Дом мгновенно наполнился жизнью.

Стив и Маркус в своих теплых зимних светров деловито расставляли стулья.

Конрад и Леон застыли у камина. Я видела, как Леон передал другу стакан, и они о чем-то коротко переговорили, глядя на огонь. Леон что-то спросил, Конрад кивнул, и на лице моего Леона проступило редкое выражение абсолютного спокойствия.

— Леон, тарелки! — крикнула я, пытаясь увернуться от Аттелы, которая уже вовсю командовала сервировкой.

— Иду, босс! — отозвался Леон, и я увидела, как он с улыбкой берет стопку тончайшего фарфора. Грозный хищник в фартуке — это было зрелище, которое я хотела бы запечатлеть в памяти навсегда.

Когда стол был накрыт и дом сиял огнями, наступил час тишины перед бурей. Мы разошлись по комнатам.

Я надела свое серебристое платье. Оно скользило по коже, подчеркивая каждый изгиб, который Леон так тщательно оберегал. Я смотрела в зеркало и видела не жертву, а женщину, которая нашла свою силу.

Дверь спальни открылась. Вошел он.

Я замерла, выронив помаду.
Леон был в угольно-черных брюках, идеально подогнанных по фигуре, и черной рубашке. Он не стал застегивать первые три пуговицы. Воротник был небрежно расправлен, приоткрывая его мощную грудь, где виднелась его татуировка.

Это выглядело... незаконно. Темный, опасный, дьявольски привлекательный.

— Катрина... — его голос упал до низкого рыка. Он медленно прошел по комнате, его взгляд буквально обжигал меня. — Я планировал выйти к гостям. Но глядя на тебя в этом серебре... я начинаю думать, что гости могут подождать до следующего года.

Он подошел вплотную. Его дыхание, пахнущее виски и мятой, коснулось моего лица.

— Ты расстегнул три пуговицы специально? — прошептала я, протягивая руку и касаясь горячей кожи прямо над его сердцем. — Ты же знаешь, что это делает со мной.

— Я знаю, что ты любишь нарушать правила, — он перехватил мою руку и прижал её к своим губам. Его глаза потемнели, зрачки расширились. — И я знаю, что сегодня ты — единственное, на что я хочу смотреть.

Он притянул меня за талию, сминая дорогой шелк платья своими огромными ладонями. Поцелуй был мгновенным — глубоким, властным, требующим. Я запустила пальцы в его волосы, притягивая его ближе, чувствуя его силу и его желание, которое он едва сдерживал.

— Леон, нас ждут... — выдохнула я ему в губы, когда он начал покрывать поцелуями мою шею.

— Плевать на них, — пробормотал он, прикусывая мочку моего уха. — Пусть едят свою утку. Я хочу тебя.

Но снизу раздался громовой хохот Стива и звон разбитого бокала. Леон замер, прижавшись лбом к моему.

— Клянусь, я уволю их всех завтра утром.

— Идем, Волк, — я поправила его воротник, стараясь не смотреть на его соблазнительно открытую грудь. — Покажем им, кто здесь хозяева.

Мы спустились под восторженные возгласы. Стол ломился от еды, хрусталь сверкал в свете свечей.

— Ну наконец-то! — Аттела, в своем красном платье, подняла бокал. — Я думала, вы там решили встретить Новый год в постели!

— Не подавай ему идей, Аттела, — усмехнулась я, усаживаясь рядом с Леоном.

Весь вечер был наполнен разговорами.

Конрад рассказывал, как они с Леоном однажды застряли в снегах Альп во время сделки, и Леон пытался разжечь костер с помощью пачки стодолларовых купюр.

Маркус и Стив спорили, кто из них лучше водит машину, пока Аттела не заявила, что они оба водят как пенсионеры.

Леон почти не ел. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его рука неизменно покоилась на спинке моего кресла, изредка поглаживая мое плечо. Он наблюдал за всеми нами с такой гордостью, словно этот стол был его самым главным достижением.

— Катрина, — тихо позвал он меня, когда часы начали отсчитывать последние минуты года. — Посмотри на них.

Я посмотрела. Аттела смеялась, Конрад искренне улыбался (редчайшее зрелище!), ребята чокались бокалами.

— Мы семья, Леон. Настоящая.

— Да, — он сжал мою ладонь под столом. — И в этом году, когда пробьет полночь, я хочу, чтобы ты знала: всё, что я делаю — ради этого момента. Чтобы ты улыбалась. Чтобы в этом доме всегда было так шумно.

— Я люблю тебя, Леон, — я прижалась к его плечу, чувствуя тепло его тела через тонкую ткань рубашки.

— А я тебя — до последнего вздоха, — ответил он.

Раздался первый удар курантов.

— С Новым годом! — закричали все разом.

Взрывы шампанского, смех, поцелуи. Мы стояли у окна, глядя на грандиозный салют над озером.

Декабрь закончился. Начиналась весна нашей жизни, даже если на улице всё еще лежал снег.

Шампанское в бокалах еще пенилось, а за окном догорали последние залпы праздничного салюта, окрашивая сугробы в аметистовые и изумрудные цвета. В гостиной воцарилась та самая волшебная атмосфера, когда время замирает. Леон, приобнимая меня за талию, медленно повел к огромной елке, чьи огни отражались в его темных глазах.

— Ну что, банда, — голос Леона, низкий и с легкой хрипотцой, заставил всех обернуться. — Пришло время доставать то, что вы прятали по углам весь вечер.

Сначала — те, кто прикрывает спину.

Я первой потянулась к коробкам, обернутым в синюю бумагу. Мои руки чуть дрожали от волнения. Я подошла к Маркусу и Стиву, которые стояли у стены, выпрямившись, как на посту.

— Ребята, — я протянула им свертки. — Это вам. Маленькое напоминание о том, что вы для нас не просто охрана. Вы — часть этого дома. Пожалуйста, откройте.

Огромные мужчины неловко взяли подарки. Маркус своими пальцами, привыкшими к стали оружия, осторожно разорвал бумагу. Когда они увидели те самые кашемировые шарфы — глубокого угольного цвета для Маркуса и темно-синего для Стива — они замерли.

— Мэм... Катрина, — Маркус прочистил горло, его голос стал непривычно гулким. — Это... это слишком. Спасибо.

— Но это не всё, — Леон сделал шаг вперед, его рука все еще была на моей талии, и я чувствовала жар его ладони через тонкий шелк платья. Он достал из кармана два конверта. — Внутри — документы на те внедорожники, которые вы обкатывали в прошлом месяце. Теперь они ваши. И неделя отпуска каждому. Вы заслужили.

Стив, который обычно никогда не терялся, просто хлопал глазами, а потом выдал:

— Босс, я... я теперь эту машину буду мыть каждый день, клянусь! Спасибо!

Аттела расхохоталась, прижавшись к плечу Конрада:

— Стив, только не вздумай в ней спать!

Затем настала очередь Конрада и Аттелы. Аттела с хитрой улыбкой протянула Конраду небольшую коробочку.

— Держи, суровый ты человек. Чтобы хоть что-то на тебе блестело, кроме твоих пистолетов.

Конрад открыл её. Внутри лежали тяжелые серебряные запонки в виде волчьих голов. Он посмотрел на них, потом на Аттелу, и его взгляд стал таким пронзительным, что я невольно отвела глаза.

— Спасибо, маленькая, — тихо сказал он, и я увидела, как он на мгновение сжал её руку.

Я подошла к ним с большой коробкой.

— Это вам обоим. Путевка на Мальдивы на февраль. Леон сказал, что в этом году вам нужно сбежать туда, где нет снега.

Аттела взвизгнула и бросилась мне на шею:

— Катрина! О боже! Я уже вижу себя в бикини и с коктейлем! Леон, ты лучший брат на свете!

Леон лишь усмехнулся, поправляя воротник своей расстегнутой рубашки.

Его взгляд был прикован ко мне. Он ждал.

Я глубоко вдохнула. Мое сердце забилось чаще, распуская тех самых мотыльков, о которых я думала утром. Я подошла к елке и достала тяжелую шкатулку из темного дерева.

— Леон, — я встала прямо перед ним. Его черная рубашка, расстегнутая на груди,я невольно коснулась его пальцами, прежде чем протянуть подарок. — Это для тебя. Чтобы ты всегда знал, куда возвращаться.

Он медленно открыл крышку. В свете гирлянд блеснуло серебро антикварного компаса и холодная сталь кортика.

Леон замер. Он долго рассматривал гравировку. Его пальцы медленно очертили слова: «Веди меня домой. Всегда» и «Защитнику моего сердца».

В комнате стало тихо. Леон поднял глаза на меня. В них было столько невысказанного — уважения, признания моей силы и какой-то дикой, первобытной любви.

— Это... самое ценное оружие, которое я когда-либо держал, — голос его был тихим, как шелест снега. — Потому что оно напоминает мне, ради чего я вообще сражаюсь. Спасибо, куколка.

Он притянул меня к себе и поцеловал в висок, вдыхая запах моих духов.

Подарок, разбивший мое сердце

— А теперь, — Леон отстранился, его лицо стало торжественным. — Твой черед.

Он не полез под елку. Он подошел к сейфу, скрытому за картиной, и достал оттуда небольшую бархатную папку и крошечный, потертый временем футляр.

— Катрина, я долго думал, что подарить женщине, у которой есть всё... и которая потеряла слишком многое, — он взял мою руку в свою, его кожа была обжигающе горячей. — Первое — это документы. Тот старый сад в пригороде, где стоял дом твоей мамы... Тот самый, который Вименнс стер с лица земли.

Я охнула, прикрыв рот ладонью.

— Я выкупил эту землю, — продолжал он, глядя мне в глаза. — Там уже работают ландшафтные дизайнеры. К весне там снова зацветут те самые белые лилии, о которых ты рассказывала. Это твое место силы. Навсегда.

Слезы обожгли мои глаза. Это было невероятно. Он вернул мне кусочек моего прошлого, моей памяти. Но он не закончил.

— И второе... — он открыл крошечный футляр.

Внутри на атласной подкладке лежал кулон. Простой, из старого золота, в форме медальона.

— Мои ребята перерыли пепелище того дома. Месяц искали. И нашли его в старом подвале под обломками.

Я задрожала всем телом. Это был медальон моей матери. Тот самый, который я считала безвозвратно утерянным в огне. Я дрожащими пальцами открыла его — внутри была крошечная, чуть обгоревшая по краям фотография моей мамы.

Я не выдержала. Громкий всхлип вырвался из моей груди, и я уткнулась лицом в его широкую грудь, чувствуя лицом его горячую кожу и слыша сумасшедший стук его сердца. Слезы лились ручьем, смывая остатки боли.

— Тише, тише, девочка моя, — шептал Леон, укрывая меня своими мощными руками, словно крыльями. — Я обещал, что никто больше не причинит тебе боли. Я буду возвращать тебе всё, что у тебя забрали. По кусочку. По капле.

Я подняла голову, мои щеки были мокрыми, но я улыбалась.

— Леон... это... это лучший подарок. Ты вернул мне меня саму.

— Я просто вернул то, что принадлежит тебе по праву, — он нежно стер слезы своими большими пальцами и дерзко ухмыльнулся, пытаясь разрядить обстановку. — А теперь перестань плакать, а то Аттела сейчас тоже начнет, и у нас тут будет наводнение вместо праздника.

— Уже начала! — всхлипнула Аттела, вытирая глаза салфеткой. — Леон, ты просто невыносимый романтик в шкуре зверя!

Все рассмеялись, и напряжение спало. Мы стояли у елки — я, прижатая к боку Леона, Маркус и Стив в новых шарфах, Конрад и Аттела, светящиеся счастьем.

— Знаешь, — прошептала я Леону на ухо, пока остальные разливали по новой порции виски. — В этом компасе стрелка указывает на север. Но мой север — это ты. Где бы я ни была.

Леон посмотрел на меня, и в его глазах я увидела обещание целой жизни.

— Тогда нам по пути, Катрина. До самого конца.

Когда за последним джипом Конрада и Аттелы закрылись тяжелые ворота, тишина в доме стала почти осязаемой. Она не была пустой или пугающей, как в те дни после моего похищения; это была густая, уютная тишина дома, который наконец-то дождался своих хозяев.

Я стояла в холле, прислонившись спиной к прохладной поверхности входной двери, и глубоко выдохнула. Мои пальцы сами собой потянулись к шее, сжимая старинный золотой медальон. Он был теплым от моей кожи. Реальным.

Леон подошел ко мне бесшумно. Он всё еще был в тех самых черных брюках и рубашке, расстегнутой на три пуговицы. Теперь, в тусклом свете прихожей, его открытая грудь и татуировка выглядели еще более вызывающе. Он остановился в шаге от меня, засунув руки в карманы.

— Ну вот и всё, куколка, — негромко сказал он. Его голос звучал устало, но в нем слышалось глубокое удовлетворение. — Первый раунд выигран. Мы встретили этот год дома.

— Это было идеально, Леон, — я оттолкнулась от двери и сделала шаг к нему, сокращая расстояние. — Спасибо тебе. За всё. За этот вечер, за ребят... и за это.

Я снова коснулась медальона. Леон вытянул руку, обхватил мое лицо ладонью и большим пальцем нежно погладил мою нижнюю губу.

— Я бы сжег весь мир, чтобы вернуть тебе твою улыбку, — прошептал он. — Земля и золото — это мелочи. Главное, что ты снова дышишь рядом со мной.

Он приобнял меня за талию, и мы медленно пошли в гостиную, где всё еще догорали поленья в камине. На столе остались пустые бокалы, тарелки и обрывки подарочной бумаги, но нам было плевать на беспорядок.

Мы опустились на диван. Я забралась на него с ногами, утопая в серебре своего платья, а Леон откинулся на спинку, широко расставив колени и притягивая меня к своему боку.

Я положила голову ему на плечо. Моя ладонь легла на его грудь, прямо туда, где кожа была открыта. Я чувствовала его жар, его силу и то, как его сердце бьется ровно и мощно под моими пальцами.

— Знаешь, о чем я думала сегодня? — тихо спросила я, наблюдая за игрой теней на потолке.

— О чем?

— О том, как сильно ты изменился. Раньше ты бы не позволил Стиву так шутить за столом. И ты никогда не разрешил бы Конраду так близко быть с Аттелой.... А сегодня... сегодня ты был человеком, Леон. Сильным, но настоящим.

Он долго молчал, перебирая пальцами мои волосы.

— Когда я чуть не потерял тебя, я понял одну вещь, — наконец заговорил он, и его голос стал еще ниже. — Власть и страх — это отличные инструменты, чтобы построить империю. Но они не согреют тебя в новогоднюю ночь. Они не заставят тебя чувствовать, что ты живешь. Ты — мой якорь, Катрина. Без тебя я бы просто превратился в зверя, которого нужно пристрелить.

Я подняла голову и посмотрела на него. Его дерзкая ухмылка исчезла. Он смотрел на меня с такой неприкрытой уязвимостью, что у меня перехватило дыхание.

— Мы оба выжили, Леон. Теперь мы будем просто жить.

Я потянулась к нему. Мои губы едва коснулись его шеи, там, где пульсировала жилка, а затем я поднялась выше, целуя его в подбородок. Леон прерывисто вздохнул. Его рука на моей талии сжалась сильнее, он развернул меня к себе, заставляя сесть к нему на колени. Серебристый шелк платья зашуршал, задираясь до середины бедра.

Он смотрел на мои губы, его зрачки были такими огромными, что радужка почти исчезла.

— Ты испытываешь мою волю, Катрина, — прорычал он, и я почувствовала, как напряглись его бедра под моими. — Ты даже не представляешь, как сильно я хочу сорвать с тебя это платье и забыть обо всех запретах врачей.

— Тогда почему не срываешь? — прошептала я, дерзко глядя ему в глаза и проводя пальцем по краю его расстегнутой рубашки.

Он прикрыл глаза, сцепляя зубы.

— Потому что я обещал беречь тебя. Даже от самого себя.

Он нежно, но властно взял мои руки и убрал их от своей груди.

— Идем. Тебе нужно выпить лекарство, а мне — перевязать этот чертов бок. Мы идем спать. По-настоящему спать, кукла.

Мы поднялись в спальню. Каждая ступенька лестницы казалась нам сегодня особенной — это был путь в нашу крепость.

В комнате я первым делом достала свои таблетки. Леон внимательно следил за тем, как я запиваю их водой. Его контроль больше не раздражал меня — я знала, что за этим стоит его страх снова увидеть меня слабой.

— Твоя очередь, — сказала я, подходя к нему.

Леон сел на край кровати и начал снимать рубашку. Ткань соскользнула с его широких плеч, обнажая его мощный торс. Я подошла ближе, вставая между его колен. Мои пальцы коснулись бинтов на его боку.

— Болит? — спросила я, осторожно разматывая повязку.

— Уже нет, — ответил он, наблюдая за моими движениями. — Твои руки — лучшее обезболивающее.

Я обработала его шрам — длинный, еще темный след от пули. Я знала, что он останется с ним навсегда. Я наклонилась и очень нежно, почти невесомо, поцеловала кожу рядом со шрамом. Леон вздрогнул. Его руки легли на мои бедра, удерживая меня на месте.

— Катрина... — предупреждающе произнес он, но в его голосе была лишь бесконечная нежность.

Я закончила с перевязкой и надела свою легкую ночную сорочку. Мы забрались под огромное, прохладное одеяло. Леон тут же притянул меня к себе, укладывая мою голову на свое плечо. Я чувствовала, как его мышцы расслабляются, а дыхание становится глубоким.

— Леон? — позвала я в темноте.

— М-м-м?

— Ты положил свой компас на тумбочку?

Он чуть повернул голову, и я увидела в лунном свете блеск серебра рядом с его часами.

— Да. Теперь я точно знаю, в какой стороне дом.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сон обволакивает меня. Последнее, что я помнила — это то, как Леон крепче сжал мою руку и поцеловал меня в макушку, шепча что-то на своем языке. В эту ночь мне не снились кошмары. Мне снился сад с белыми лилиями, который уже начал расти где-то там, под снегом, дожидаясь нашей весны.

Первый рассвет нового года едва пробивался сквозь щель в тяжелых бархатных шторах, рисуя на простынях тонкую золотистую линию. Я спала глубоко, окутанная теплом одеяла и ощущением полной безопасности, пока не почувствовала нечто, что заставило мои ресницы дрогнуть.

Это было горячее, влажное прикосновение к моему плечу. Потом — к шее.

— М-м-м… Леон… — пробормотала я, не открывая глаз и пытаясь поглубже зарыться в подушку. — Дай мне еще пять минут…

— Пять минут закончились еще в прошлом году, кукла, — его голос, низкий, хриплый, пропитанный утренней ленью и чем-то гораздо более опасным, прозвучал прямо у моего уха.

Я почувствовала, как матрас прогнулся под весом его тела. Леон навис надо мной, обдавая жаром. Его рука, огромная и мозолистая, скользнула под одеяло, безошибочно находя мою ногу. Его пальцы начали медленный, мучительный подъем по внутренней стороне моего бедра, едва касаясь кожи, заставляя каждый волосок на моем теле встать дыбом.

— Леон, ты невозможен, — я наконец открыла глаза и столкнулась с его взглядом.

Он был без рубашки. Его мышцы перекатывались под кожей, как у хищника перед прыжком, а в глазах полыхало такое темное, нескрываемое желание, что у меня перехватило дыхание. Его ладонь поднялась выше, выше, к самому краю моих кружевных трусиков.

— Я невозможен? — он дерзко ухмыльнулся, прикусывая мочку моего уха. — Это ты невозможна. Лежишь здесь такая невинная, а я всю ночь только и думал о том, как снова войду в тебя.

— Ты же говорил что нужно время, — я судорожно выдохнула, когда его большой палец надавил на тонкую ткань прямо там, где пульсировал центр моего наслаждения.

— Это было в прошлом году, — выдохнул он мне в губы. — Я хочу тебя так сильно, что у меня кости ломит. Катрина, скажи, что ты тоже этого хочешь. Скажи это вслух.

— Я хочу тебя… — прошептала я, подаваясь навстречу его руке. — Пожалуйста, Леон…

Он не стал ждать. Одним резким движением он сорвал с меня белье, отбрасывая его куда-то на пол. Его губы накрыли мои в жадном, собственническом поцелуе. Он не просто целовал — он забирал мое дыхание, подчиняя себе.

Его рука теперь ласкала меня уже без преград. Его пальцы, длинные и умелые, стали влажными от меня, и этот звук — тихий, скользящий — заполнил тишину комнаты.

— Боже, какая ты мокрая… какая горячая для меня, — хрипел он мне в рот, ускоряя движения. — Нравится? Так нравится, ммм?

— Да… да! Леон, быстрее… не останавливайся! — я выгнулась, впиваясь ногтями в его мощные плечи, оставляя на них красные отметины. Мои бедра сами собой начали двигаться в такт его пальцам.

— Смотри на меня, — приказал он, отрываясь от моих губ. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь.

Я смотрела в его штормовые, темные глаза, и мир вокруг начал рассыпаться. Напряжение внутри натянулось до предела и вдруг взорвалось ослепительной вспышкой. Я закричала, содрогаясь всем телом, чувствуя, как каждая мышца внутри сжимает его пальцы.

Он дал мне всего несколько секунд, чтобы отдышаться. Леон быстро избавился от своих штанов, и я увидела, насколько сильно он напряжен. Его мужское достоинство, пульсирующее и горячее, коснулось моего бедра.

— Теперь моя очередь, — прорычал он.

Он развел мои колени в стороны, устраиваясь между ними. Его руки до белизны впились в подушки по обе стороны от моей головы.

— Катрина, смотри… ты только моя. Весь этот мир — ничто по сравнению с тем, что я сейчас с тобой сделаю.

Он вошел в меня одним мощным, глубоким толчком. Я громко ахнула, заполняясь им целиком. Это было почти болезненно от того, насколько он был велик для меня, но это была та самая сладостная боль, которую я жаждала.

— О боже… Леон… — я обхватила его ногами за талию, притягивая еще ближе.

— Да, детка… так тесно… ты создана для меня, — он начал двигаться. Сначала медленно, давая мне привыкнуть, а затем всё быстрее и жестче.

Каждый его выпад был направлен в самое сердце моего удовольствия.

Кровать скрипела, наши тела сталкивались с влажным звуком, а в комнате не осталось ничего, кроме наших тяжелых вздохов и отрывистых фраз.

— Ты моя жизнь… слышишь? — он вбивался в меня, его лицо было искажено от наслаждения и концентрации. — Никому… никогда… не отдам…

— Быстрее! Еще! — я почти бредила, чувствуя, как новая волна удовольствия подступает к горлу.

Леон перехватил мои руки, сжимая их над моей головой, и перешел на почти безумный темп. Он входил так глубоко, что я чувствовала его всем своим существом.

— Сейчас… вместе с тобой! — прорычал он.

Последний, сокрушительный толчок — и мы оба рухнули в бездну. Я чувствовала, как он содрогается внутри меня, изливаясь горячим потоком, как его тяжелое тело наваливается на меня, придавливая к матрасу.

Мы лежали так несколько минут, не в силах пошевелиться. Его сердце колотилось о мою грудь, как бешеный молот.

— Ты… ты жива? — наконец выдавил он, целуя меня в висок. Его голос всё еще дрожал.

— Кажется… я умерла и попала в рай, — прошептала я, закрывая глаза от абсолютного счастья.

Леон чуть приподнялся, глядя на меня с той самой хищной, но теперь бесконечно нежной ухмылкой.

— Это не рай, куколка. Это только начало нашего года. И поверь мне, я только разогрелся.

Он снова приник к моим губам, и я поняла, что этот завтрак нам придется отложить еще на очень долгое время.Я лежала в кольце его рук, чувствуя, как каждая клеточка моего тела вибрирует от недавнего взрыва.

Воздух в спальне казался густым и горячим, пропитанным запахом нашей страсти. Леон тяжело дышал мне в шею, его лоб упирался в мое плечо, а пальцы всё еще крепко, по-хозяйски сжимали мои запястья, прижатые к подушке.

— Ты… ты сводишь меня с ума, Катрина, — выдохнул он, и я почувствовала, как его губы коснулись моей кожи. — Я планировал быть нежным, но когда ты так на меня смотришь… когда ты так выгибаешься… я забываю всё, чему меня учили в плане самоконтроля.

Я чуть повернула голову, касаясь носом его щеки, покрытой жесткой утренней щетиной.

— Мне не нужен твой самоконтроль, Леон. Мне нужен ты. Весь. Без остатка.

Он приподнялся на локтях, нависая надо мной. Его торс был влажным от пота, шрам на боку отчетливо выделялся на фоне напряженных мышц. Он посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в них не просто похоть, а глубокое, почти пугающее признание.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — его голос упал до опасного шепота. — Ты приручила зверя, которого боялись все. И теперь этот зверь принадлежит только тебе. Если ты когда-нибудь решишь уйти… я сожгу этот мир дотла, чтобы найти тебя.

— Я никуда не уйду, глупый, — я высвободила одну руку и мягко провела ладонью по его скуле. — Кто еще будет терпеть твой невозможный характер и то, как ты командуешь даже во сне?

Леон дерзко ухмыльнулся, и эта его привычная самоуверенность мгновенно вернулась.

— Я не командую во сне. Я отдаю распоряжения мирозданию.

Он перекатился на бок, увлекая меня за собой так, что я оказалась прижата спиной к его груди. Его огромная рука накрыла мой живот, а пальцы снова начали медленно прокладывать путь к моим бедрам, дразня и напоминая о том, что он еще не закончил.

— Леон, а как же завтрак? — я попыталась подавить стон, когда его зубы коснулись моей мочки уха. — Ты же обещал…

— Завтрак подождет, — пробормотал он, его ладонь опустилась ниже, и я почувствовала, как он снова становится твердым против моей спины. — В этом году мы будем устанавливать свои правила. И первое правило: если я хочу свою девушку, весь остальной мир перестает существовать.

— Ты неисправим, — я развернулась в его объятиях, закидывая руки ему на шею. — Но мне это нравится.

— Скажи это еще раз, — приказал он, прижимая меня к себе так плотно, что между нами не осталось даже воздуха. — Скажи, что тебе нравится принадлежать мне.

— Мне нравится, что ты мой, Леон. Мне нравится, как ты меня касаешься. Мне нравится, как ты шепчешь мое имя, когда теряешь голову, — я потянулась к его губам, едва касаясь их своими. — И мне нравится, что сегодня нам никуда не нужно спешить.

Он не выдержал и снова накрыл мои губы своими — поцелуй был жадным, долгим, со вкусом обладания. Его руки блуждали по моему телу, изучая каждый дюйм, словно он видел меня впервые.

— Катрина… — прошептал он в мои губы. — Я клянусь, этот год будет другим. Больше никакой крови на твоих руках. Только этот сад, лилии… и мы.

— И дуб, — напомнила я, улыбаясь сквозь поцелуй.

— И дуб, — подтвердил он, снова опрокидывая меня на подушки. — А теперь замолчи и дай мне закончить то, что я начал.

В комнате снова воцарилась та самая атмосфера искушения, где слова были уже не нужны. Я чувствовала его силу, его страсть и ту бесконечную любовь, которую он умел выражать только так — действиями, движениями, каждым своим вздохом. Это было наше идеальное утро, и я знала, что впереди нас ждет еще тысячи таких рассветов.