Тень Любви

                                Катрина

Утро началось не с рассвета, а с шума крови в моих ушах. Я сидела на краю кровати, сжимая в руке расческу, словно это было оружие. Мои пальцы, всё еще слабые и бледные, медленно проводили зубчиками по волосам. Раз, два ... Это было простое действие, механическое, но оно требовало от меня титанических усилий.

Всю ночь я не спала. Диктофон лежал у меня под подушкой, нагреваясь от тепла моего тела. Я включала его снова и снова, пока батарейка не начала мигать красным. Голос Леона — низкий, бархатный, пропитанный такой нежностью, что у меня перехватывало дыхание — был моим маяком в темноте.

Я заучила каждую интонацию, каждую паузу между словами. Я строила мост над пропастью своего безумия, укладывая эти звуки, как камни.

«Я жду тебя, Катрина. Просто дыши...»

Я посмотрела в зеркало. Из стекла на меня глядела незнакомка. Худая, с прозрачной кожей, под которой просвечивали вены, с тенями под глазами. Но в этих глазах больше не было той пустой, стеклянной мути. Там был страх, да. Но там было и ожидание.

Мое сердце колотилось так сильно, что мне казалось, ребра сейчас треснут снова. Это было похоже на нашу первую встречу после признаний, только в сто раз страшнее. Тогда я боялась быть отвергнутой им. Сейчас я боялась, что мой разум снова предаст меня и превратит его в чудовище.

— Ты сможешь, — прошептала я своему отражению. — Это Леон. Твой Леон.

Ручка двери медленно повернулась. Звук металла о металл ударил по нервам, как хлыст. Я замерла, вцепившись в край матраса так, что побелели костяшки. Мой инстинкт, выдрессированный болью в подвале, заорал: «Беги! Прячься! Мужчина! Опасность!»

Я прикусила губу до крови, заставляя себя остаться на месте.

Дверь открылась.

На пороге стоял он.

Я перестала дышать. Господи, что эти недели сделали с ним? Он был похож на тень самого себя. Его широкие плечи, за которыми я всегда пряталась от мира, казались ссутулившимися под невидимым грузом. Скулы обтянуты кожей, лицо серое, покрытое темной щетиной. Он похудел так сильно, что его рубашка — идеально выглаженная, белая — висела на нем мешком.

Он не сделал ни шага. Он застыл в дверном проеме, вцепившись рукой в косяк, словно боялся упасть. Или боялся войти.

Его глаза встретились с моими.
И в этот момент время остановилось.

В его взгляде было столько боли, столько невыносимого страха, что мое сердце сжалось. Он боялся меня. Он боялся сделать одно неверное движение, боялся, что я закричу, что я увижу в нем «Красного Человека» и снова забьюсь в угол.
Но сквозь этот страх сияло что-то еще. Золотые искры. Те самые, которые я помнила. Бесконечная, жертвенная, всепоглощающая любовь. Он смотрел на меня так, словно я была единственным источником света в умирающей вселенной.

— Катрина... — выдохнул он. Его голос дрожал. Это был тот самый голос с записи, только живой, настоящий, хриплый от волнения.

Мое тело напряглось. В голове мелькнула вспышка: темная комната, шаги, боль.

Я зажмурилась, мотая головой.
Нет. Нет. Это не он. Вименнс мертв. Это Леон.

Вдруг внутри меня что-то щелкнуло. Словно плотина прорвалась. Я вспомнила.
Я вспомнила не кровь и не крики. Я вспомнила, как его руки — эти самые руки, которые сейчас дрожали у дверного косяка — подхватывали меня на руки, когда я уставала. Я вспомнила, как он целовал мои ладони. Я вспомнила наше утро, запах кофе и его смех. Я вспомнила, как безопасно мне было рядом с ним.

Эта волна тепла, забытого, но такого родного, ударила меня в грудь, вышибая воздух. Любовь оказалась сильнее страха. Любовь оказалась тем самым лекарством, которое не могли дать врачи.

Я открыла глаза. Слезы застилали мне зрение, но я видела его четко.

— Леон... — мой голос был слабым, скрипучим, но это было его имя. Не "красный", не "дядя". Леон.

Он вздрогнул, как от удара током. Он сделал неуверенный шаг вперед, но тут же остановился, поднимая руки ладонями ко мне — чистыми, вымытыми ладонями.

— Я не подойду, если ты не хочешь, — быстро сказал он, и я видела, как тяжело ему дается каждое слово. — Я просто постою здесь. Я просто посмотрю на тебя.

Он был готов стоять там вечность, лишь бы не напугать меня. Он был готов умереть у порога, лишь бы мне было спокойно.

Это окончательно сломало мой барьер.

— Нет... — я качнула головой и протянула к нему руку. Моя ладонь дрожала в воздухе. — Иди ко мне.

Он замер, не веря своим ушам.

— Катрина, ты уверена? Я... я боюсь...

— Иди ко мне, Леон, — повторила я тверже, и слезы хлынули из глаз. — Пожалуйста.

Он сорвался с места. В два шага он преодолел расстояние между нами и рухнул на колени перед моей кроватью. Он не коснулся меня сразу. Он замер в сантиметре, боясь, что я исчезну, что это галлюцинация.

Я сама положила ладони ему на лицо. Его щетина колола мои пальцы, его кожа была горячей. Он был настоящим.
Он уткнулся лицом в мои ладони и задрожал. Я почувствовала влагу на своих пальцах.

Мой сильный, несокрушимый Леон плакал, стоя на коленях у моих ног.

— Прости меня... прости, что я не уберег... прости, что я принес этот ад... — шептал он в мои руки, целуя каждый шрам, каждый палец.

Я гладила его по голове, перебирая жесткие волосы. Страх ушел. Осталась только звенящая, чистая ясность.

— Ты не принес ад, — прошептала я, наклоняясь к нему. — Ты вытащил меня из него. Ты пришел за мной, когда даже Бог отвернулся.

Он поднял голову, и наши глаза встретились. Я увидела в них свое отражение — изломанное, но живое. И я поняла, что мы оба сломаны. Мы оба — мозаика из осколков. Но теперь мы будем складывать эти осколки вместе.

Я наклонилась еще ниже и прижалась лбом к его лбу.

— Я помню тебя, — выдохнула я, смешивая свое дыхание с его. — Я всё помню. Я люблю тебя.

В этот момент стены палаты перестали существовать. Боль в теле отступила. Был только он, его запах, его тепло и стук его сердца, который теперь бился в унисон с моим.

Я чувствовала, как его плечи сотрясаются под моими ладонями. Могущественный Леон, человек, чье имя заставляло дрожать половину города, сейчас стоял на коленях, уткнувшись лицом в мои бедра, и плакал. Беззвучно, страшно. Его пальцы судорожно сжимали край моей больничной простыни, словно это была единственная вещь, удерживающая его от падения в бездну.

Я гладила его по жестким, спутанным волосам. Мои руки, слабые и бледные, казались такими маленькими на фоне его широкой спины. Но сейчас я была сильнее. В этот момент я была его утешением.

— Тише... — шептала я, чувствуя, как горячая влага пропитывает тонкую ткань одеяла. — Я здесь. Я жива. Посмотри на меня.

Леон медленно поднял голову. Его лицо было мокрым, глаза покраснели, но в них больше не было того безумия, которое я видела в своих кошмарах. В них была только безграничная, мучительная любовь и вина. Вина, которая разъедала его изнутри, как кислота.

Он потянулся ко мне, желая обнять, прижать к себе, убедиться, что я не исчезну. Он подался вперед резче, чем следовало, и вдруг его лицо исказила гримаса боли. Он судорожно выдохнул сквозь стиснутые зубы и схватился за левый бок, согнувшись пополам.

— Леон? — мой голос дрогнул. Старые инстинкты, выкованные в комнате Вименнса, вспыхнули тревогой. — Что с тобой?

— Ничего... — прохрипел он, пытаясь выпрямиться, но я видела, как побелели его губы. На лбу выступила холодная испарина. — Просто... неудобно встал. Не волнуйся, маленькая.

Он лгал. Я знала этот тон. Тон, которым он всегда пытался оградить меня от жестокой реальности своего мира.

Мой взгляд скользнул по его белой рубашке. Там, на левом боку, чуть выше ремня, расплывалось свежее, алое пятно. Кровь.

Мир качнулся. В голове вспыхнула картинка: «Красный человек... Рубины...» Но теперь я не испугалась. Теперь я поняла.

— Ты ранен, — это был не вопрос.

Я потянулась к пуговицам его рубашки.

— Нет, Катрина, не надо, тебе не стоит... — он попытался перехватить мои руки, но я отбила его ладонь. Слабо, но решительно.

— Покажи мне.

Мой голос звенел сталью, которой раньше во мне не было. Я расстегнула нижние пуговицы и распахнула ткань.

Под белоснежной сорочкой был широкий медицинский бандаж, туго стягивающий его торс. И сквозь слои бинтов проступала густая, темная кровь. Рана открылась, когда он упал на колени передо мной.

Я замерла, глядя на это красное пятно. Мои пальцы, которые еще недавно дрожали от вида любого острого предмета, теперь коснулись края пропитанного кровью бинта.

— Это... там, на заводе? — спросила я тихо.

Леон тяжело дышал, не смея поднять на меня глаза.

— Пуля, — коротко ответил он. — Она прошла по касательной, задела ребра. Ничего серьезного. Царапина.

— Царапина? — я подняла на него глаза, полные слез. — Ты истекал кровью. Ты умирал там, в коридоре, пока я сходила с ума? Ты умирал, чтобы спасти меня?

— Я бы умер тысячу раз, — он вдруг схватил мою руку и прижал её к своей щеке. Его взгляд стал яростным, горячим. — Я бы позволил вырезать мне сердце, лишь бы твое продолжало биться. Эта рана — ничто, Катрина. Это просто мясо. А то, что сделали с тобой...

Его голос сорвался. Он смотрел на мои синяки, которые уже начали желтеть, на шрам на губе, и я видела, как он ненавидит себя.

— Ты думала, я монстр, — прошептал он. — Когда ты очнулась в первый раз... ты кричала. Ты видела на мне кровь и думала, что я пришел убить тебя. А это была моя кровь. Я залил ею пол, пока нес тебя.

Я смотрела на него, и пазл в моей голове окончательно сложился. Тот страшный образ «Красного человека» трансформировался.

Это был не палач.
Это был рыцарь, который прошел через мясорубку, потеряв часть себя, чтобы вынести меня из огня.

Я медленно наклонилась к нему. Преодолевая боль в ребрах, я сползла с подушек ниже, ближе к нему.
Леон попытался отстраниться, боясь причинить мне боль, но я обхватила его лицо ладонями и заставила смотреть на меня.

— Ты не монстр, — твердо сказала я. — Ты мой шрам. Ты моя кровь. Мы теперь одинаковые, Леон. Видишь?

Я взяла его руку — большую, шершавую, с разбитыми костяшками — и положила её себе на грудь, туда, где под тонкой больничной сорочкой билось сердце.

— Оно бьется благодаря тебе. Каждое мое дыхание — это твой подарок.

Леон закрыл глаза, и по его щеке снова скатилась слеза. Он прижался лбом к моему животу, осторожно, словно к хрустальной вазе.

— Я клянусь тебе, — его голос был глухим, идущим из самой глубины грудной клетки. — Я сожгу этот город дотла, если кто-то еще хоть раз косо посмотрит на тебя. Я построю вокруг тебя стену из своих костей. Ты больше никогда не будешь бояться. Никогда.

Я гладила его плечи, чувствуя, как напряжение медленно покидает его тело.

— Мне не нужны стены, Леон. Мне нужен просто ты. Живой.

Мы сидели так долго. Тишина в палате больше не была пугающей. Она была наполнена нами. Я чувствовала запах его одеколона, смешанный с запахом лекарств и крови, и этот запах стал для меня запахом безопасности.

Потом он попытался встать.

— Я должен позвать медсестру, — сказал он, морщась от боли в боку. — Мне нужно сменить повязку, я испачкал твою кровать...

— Нет, — я вцепилась в его рукав. Паника снова кольнула меня ледяной иголкой. Мысль о том, что он уйдет, даже на минуту, была невыносимой. — Не уходи. Пожалуйста.

— Катрина, мне нужно...

— Плевать на повязку. Плевать на кровь. Просто не уходи за дверь. Я боюсь, что если ты выйдешь, стены снова начнут шептаться.

Леон посмотрел на меня с такой нежностью, что у меня защемило сердце. Он понял.

— Хорошо. Я никуда не пойду.

Он кое-как перебрался в неудобное кресло рядом с моей кроватью. Он был бледным, его рана, очевидно, дико болела, но он даже не поморщился. Он протянул руку и накрыл мою ладонь своей.

Его большой палец начал медленно, успокаивающе поглаживать мою кожу.

— Спи, — тихо сказал он. — Я буду охранять твой сон. Я буду смотреть на дверь всю ночь. Никто не войдет. Даже тень не проскользнет.

Я закрыла глаза. Впервые за месяц я не видела красных кругов перед глазами. Я чувствовала тепло его руки. Я слышала его дыхание — тяжелое, живое, настоящее.

Мой разум, измученный и разорванный, наконец-то нашел точку опоры. Я засыпала, и последней моей мыслью было: «Он вернулся. Мы выжили. Мы ранены, но мы живы».

Первые лучи утреннего солнца пробивались сквозь неплотно задернутые жалюзи, рисуя на стенах палаты тонкие золотистые полосы. Я открыла глаза и не почувствовала привычного липкого ужаса, который обычно накрывал меня при пробуждении. Напротив, внутри было тихо и удивительно тепло.

Я повернула голову. Леон был здесь.

Он сидел в том же неудобном кресле, его голова бессильно откинулась на спинку, а на лбу залегла глубокая складка даже во сне. Но его рука... его огромная, сильная ладонь всё так же надежно сжимала мою руку, словно он боялся, что если отпустит хоть на секунду, я растворюсь в утреннем тумане. Он не ушел. Он охранял меня всю ночь, сражаясь со своей болью и усталостью ради моего спокойствия.

Я смотрела на него, и мое сердце наполнялось чем-то настолько мощным, что это пугало. Я больше не хотела оглядываться назад, в ту черноту, где пахло сыростью и безнадегой. Я хотела смотреть только вперед — туда, где был этот человек.

Пусть израненный, пусть измученный, но мой. Мой якорь. Мой дом.

Я почувствовала прилив странной, отчаянной смелости. Мне захотелось быть ближе. Не как пациентка к спасителю, а как женщина к своему мужчине.

Стараясь не шуметь, я медленно, сантиметр за сантиметром, спустила ноги с кровати. Пол был прохладным, но я почти не чувствовала этого. Самое сложное было не выпустить его руку. Я переплела наши пальцы еще крепче, чувствуя его пульс под своей кожей. Живой. Настоящий.

Я встала, слегка покачиваясь от слабости, и сделала два шага к его креслу. Леон не шелохнулся. Его дыхание было тяжелым и ровным.

Я наклонилась к нему, вдыхая его запах — запах кожи, терпкого парфюма и чего-то родного, от чего в груди сладко ныло.

Затаив дыхание, я коснулась губами его колючей щеки. Это был легкий, почти невесомый поцелуй, как прикосновение крыла бабочки. Мое сердце забилось в горле.

И вдруг, прежде чем я успела отстраниться, его голос — низкий, хриплый, пропитанный сонной нежностью — прорезал тишину:

— Ты снова попалась, куколка...

Я застыла. Время не просто остановилось — оно взорвалось миллионами осколков. Мои глаза расширились, рот приоткрылся в немом возгласе удивления. Шов на губе кольнуло, но я этого не заметила.

«Куколка...»

Это слово ударило меня в самое сознание, пробивая последние стены, которые я возвела, чтобы защититься от боли. Вспышка памяти была такой яркой, что я на секунду ослепла.

...Мой побег, я бежала и тут за моей спиной я услышала чужой мужской  голос, я не долго думая ударила его и бежала. Спрятавшись в норе я затаила дыхания а он искал меня как собака взрывчатку, я думала он исчез и тихо выдохнула но тут его голос прорезал тишину этого леса " Попалась,  куколка">

Я стояла в больничной палате, прижав свободную руку к груди, и задыхалась от этого воспоминания. Это было не из той жизни, где был Маркони. Это было из нашей жизни.

Леон медленно открыл глаза. В них не было тени сна — он наблюдал за мной, и в глубине его зрачков плясали те самые золотые искры, которые я так любила.

Он не разжимал руки. Напротив, он слегка потянул меня к себе, заставляя подойти еще ближе.

— Ты... ты помнишь? — прошептала я, чувствуя, как по щекам снова катятся слезы, но на этот раз это были слезы ошеломительного счастья.

— Я никогда не забывал, Катрина, — он поднял руку и нежно, едва касаясь, провел пальцем по моей скуле. — Каждую секунду, проведенную с тобой. Каждое твое движение. Я ждал, когда ты вернешься из своей норки.

Я смотрела на него, и мир вокруг наконец-то перестал быть белым и стерильным. Он стал цветным. Он стал настоящим. Его фраза, это глупое, нежное прозвище, стало последним ключом к моему освобождению.

— Я попалась, — выдохнула я, улыбаясь сквозь слезы и впервые не боясь, что улыбка причинит боль. — И я больше никогда не хочу убегать.

Я прижалась лбом к его лбу, чувствуя, как его пальцы переплетаются с моими еще сильнее. Впереди был долгий путь, но в эту минуту я знала: Красный Человек окончательно исчез. Остался только Леон. И его маленькая куколка, которая наконец-то нашла дорогу домой.

Я стояла, не в силах закрыть рот, а в ушах всё еще звенело это слово: «куколка». Оно было как детонатор, подорвавший последние завалы в моей памяти. В голове прокручивался калейдоскоп: не подвал, не крики, не лезвие ножа, а мы. Его смех, когда я прятала его ключи. Запах его черного как смола пальта. То, как он всегда замирал, когда я засыпала у него на плече.

— Ты... не спал? — выдохнула я, наконец обретая дар речи.

Леон чуть заметно улыбнулся, и эта улыбка была самой прекрасной вещью, которую я видела за всю свою жизнь. Она была усталой, вымученной, но в ней не было ни капли той тьмы, которой я так боялась.

— Как я мог спать, когда ты была так близко? — его голос вибрировал в воздухе, согревая меня изнутри. — Я следил за каждым твоим вздохом. Я считал секунды до того момента, когда ты решишься встать.

Он медленно, стараясь не спугнуть меня, потянул за нашу переплетенную руку, заставляя меня сделать еще один шаг.

Теперь я стояла вплотную к его коленям. Я чувствовала жар, исходящий от его тела — тот самый животный, мужской жар, который раньше заставлял меня сжиматься от ужаса, а теперь дарил ощущение абсолютного, непоколебимого покоя.

— Ты снова попалась, — повторил он тише, и его свободная рука медленно поднялась, замирая в нескольких сантиметрах от моей талии. — Ты сама подошла ко мне, Катрина. Сама поцеловала. Ты больше не бежишь?

Я посмотрела в его глаза. Глубокие, темные, они были как зеркало моей души. Я видела в них своё отражение — бледную девушку в больничной сорочке, со спутанными волосами, но с огнем, который только что зажегся в груди.

— Я больше не хочу бежать, Леон, — я сама взяла его руку и положила её себе на талию, прижимаясь к нему. — Я устала прятаться в норках.

Он издал какой-то приглушенный звук, похожий на стон облегчения, и наконец обнял меня. Одной рукой за талию, другой — придерживая за затылок, он прижал меня к себе, зарываясь лицом в мой живот. Я почувствовала, как он весь напрягся, как его тело задрожало от сдерживаемого рыдания или просто от колоссального напряжения, которое наконец-то его отпустило.

Я стояла, обнимая его голову, чувствуя его колючую щетину через тонкую ткань сорочки. Мои пальцы зарылись в его волосы, массируя кожу, стараясь передать ему всю ту любовь, которую я наконец-то смогла в себе откопать из-под обломков боли.

— Леон, твой бок... — спохватилась я, когда почувствовала, что он прижимается сильнее. — Тебе больно?

— Мне не больно, Катрина, — пробормотал он в мою одежду, и я почувствовала его горячее дыхание. — Теперь мне совсем не больно. Самая страшная рана у меня была здесь, — он чуть отстранился и указал на свою грудь, — и ты только что её зашила. Одним словом.

Я опустилась на колени прямо на холодный пол палаты, чтобы быть с ним на одном уровне. Наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Я видела каждую пору на его коже, каждую морщинку в уголках его глаз, которые он наконец-то открыл полностью.

— Ты похудел, — я коснулась его острой скулы. — И ты совсем серый. Ты ел хоть что-нибудь?

— Я ел только мысли о тебе, — он поймал мою ладонь и прижался к ней губами, закрыв глаза. — И они были чертовски горькими, пока ты не начала слушать мои записи.

Я улыбнулась. Настоящей, широкой улыбкой, от которой заныли заживающие раны на лице, но мне было наплевать.

— Я хочу домой, Леон. Прямо сейчас. Забери меня отсюда. Здесь слишком много белого. Я хочу видеть море. Я хочу чувствовать твой запах в нашей постели, а не запах хлорки.

Леон посмотрел на меня с такой решимостью, что я поняла: если я попрошу его сейчас достать луну с неба, он выйдет и принесет её через полчаса.

— Скоро, куколка. Врачи говорят, что еще пару дней...

— Нет, — я перебила его, прикладывая палец к его губам. — Никаких «пару дней». Я здорова. Моя голова... она больше не расколота. Ты собрал её. Ты и твой голос.

Он перехватил мою руку, целуя кончики пальцев. Его взгляд стал серьезным, почти тяжелым.

— Нам обоим предстоит долгий путь, Катрина. Тени не уходят за одно утро. Будут ночи, когда ты снова проснешься с криком. Будут дни, когда я буду видеть в твоих глазах отголоски того страха. Но я обещаю тебе...

— Я знаю, что ты обещаешь, — прошептала я, подаваясь вперед и на этот раз целуя его в губы.

Поцелуй был горько-соленым от наших слез, со вкусом лекарств и долгого ожидания. Это не была страсть, это было воссоединение двух половинок одного целого, которое пытались разбить молотом, но только спаяли еще крепче. Он целовал меня так бережно, словно я была сделана из тончайшего льда, который мог растаять от его жара.

Когда мы отстранились, он обхватил моё лицо обеими руками.

— Больше никто и никогда не посмеет, — его голос снова стал тем стальным баритоном, который я знала. — Я выжег всё, что могло напомнить тебе о нём. Завода больше нет. Его людей больше нет. Вименнса нет. Есть только ты и я. И наше утро.

Я прижалась лбом к его лбу, слушая, как бешено бьются наши сердца — два ритма, наконец-то слившихся в один.

— Попалась, — повторила я его слова, улыбаясь. — И на этот раз я сама захлопнула ловушку.

***
НАКОНЕЦ-ТО НАРОД!! Я так рада что они рядом, но как сказала Леон впереди ещё много чего но они пройдут это вместе))

Жду ваши реакции🫶
Кстати возможно будет ещё одна глава сегодня ждите)