Глава 30
Леон
Тьма была не черной. Она была густой, как запекшаяся кровь, и пахла тем самым дешевым виски, которым я заливал горе последние трое суток. В этом небытии не было боли, не было выстрелов — была только музыка. Скрипка. Та самая, о которой шептала Катрина. Она играла вальс, и под эту музыку я видел, как моя жизнь медленно утекает в щели между половицами.
Я не хотел возвращаться. Там, в темноте, она была целой. Там на её лице не было багровых масок, а её разум был чистым, как первый снег. Но реальность вцепилась в меня когтями, вырывая из забвения.
Я открыл глаза и тут же зажмурился от невыносимой белизны. Потолок плыл, лампы мигали в такт пульсации боли в моем боку. Каждый вдох ощущался так, словно мне в печень вгоняли ржавый напильник.
— Очнулся... — услышал я приглушенный голос Конрада.
Я попытался пошевелиться, и всё тело прошило током. Из горла вырвался хриплый, сухой звук, отдаленно напоминающий ругательство.
— Лежи, идиот, — Конрад возник надо мной. Его лицо казалось осунувшимся, щетина стала еще гуще. — Тебе заштопали бок, ты потерял почти два литра. Врачи сказали, что ты выжил только на чистом упрямстве.
— Катрина... — я попытался схватить его за руку, но мои пальцы были слабыми, как у ребенка. — Где... она?
— В реанимации, этажом выше. Состояние стабильное, насколько это возможно. Она в коме, Леон. Искусственной. Чтобы мозг отдохнул.
Я закрыл глаза. Кома. Отдых. Она прячется там от того, что я позволил с ней сделать.
Прошло еще несколько часов. Или вечность. Как только действие морфина начало ослабевать, я понял, что не смогу лежать здесь. Запах больницы душил меня. Мне казалось, что стены моей палаты тоже начинают шептаться, повторяя её бред.
«Если стены заговорят... ты застрелишь их?»
Я зубами вцепился в простыню, чтобы не закричать от ярости на самого себя.
Когда дежурная сестра вышла из блока, я начал действовать. Я сорвал с груди датчики — противный писк монитора разрезал тишину. Боль в боку была ослепляющей, я чувствовал, как свежие швы натягиваются, готовые лопнуть в любую секунду.
— Сука... — прошипел я, спуская ноги с кровати.
Пол был ледяным. Меня шатало. Я вцепился в капельницу, используя её как опору. На моей больничной рубашке тут же расплылось красное пятно — я всё-таки сорвал шов. Плевать.
Я вышел в коридор, прижимая руку к ране. Каждый шаг был маленькой смертью. Я видел испуганные лица медсестер, слышал их окрики, но я шел напролом. Я был раненым зверем, который чуял своего сородича.
Я нашел её палату. У дверей сидел Конрад.
Увидев меня — бледного, в окровавленной рубашке и с безумным блеском в глазах — он вскочил.
— Леон, ты с ума сошел! Ты сейчас сдохнешь здесь!
— Отойди, — я посмотрел на него так, что он невольно отступил. — Я должен увидеть её.
Я толкнул дверь.
В палате было тихо. Только ритмичное шипение аппарата ИВЛ.
Катрина лежала посреди этой стерильной чистоты, окруженная трубками и проводами. Её лицо всё еще было пугающим — опухшим, в страшных гематомах, но её отмыли. Больше не было «рубинов». Только бледная, почти прозрачная кожа.
Я опустился на стул рядом с ней. Мои собственные раны ныли, кровь пропитала повязку и капала на кафель, но я не чувствовал этого. Я взял её руку. Она была хрупкой, как крыло птицы.
— Я здесь, маленькая... — я прижался лбом к её ладони.
И тут она вздрогнула. Её веки затрепетали, хотя врачи говорили, что она в глубоком сне. Из-под закрытых век скатилась одинокая слеза, оставляя дорожку на избитой щеке.
— Черви... — едва слышно прошептала она в беспамятстве. — Леон, они ползут по цветам... не давай им... они едят музыку.
Её пальцы судорожно сжались, царапая мою ладонь. Она не проснулась, нет. Она всё еще была там, в подвалах завода, где Маркони ломал её реальность.
— Я убью их всех, Катрина, — я целовал её разбитые костяшки, глотая соленые слезы. — Я выжгу каждую тень в твоей голове. Только вернись. Не оставляй меня в этом мире без твоего света.
Дверь тихо открылась. Вошла Аттела. Она увидела меня — окровавленного, склоненного над Катриной — и замерла.
— Леон... врачи идут. Тебя заберут в операционную, если ты сейчас же не ляжешь.
— Пусть идут, — я не поднимал головы. — Я никуда не уйду.
— Она не слышит тебя, — Аттела подошла ближе, положив руку мне на плечо. Её голос дрожал. — Она в своем мире. Доктор сказал, что это может длиться недели. Или месяцы. Она... она может никогда не стать прежней, Леон. Она может навсегда остаться той девочкой, которая видит узоры в крови.
Я резко поднял голову. Мой взгляд был таким страшным, что Аттела отпрянула.
— Она станет прежней. Я заставлю этот мир крутиться в обратную сторону, если понадобится. Я вырву её из лап безумия так же, как вырвал из лап Маркони.
Я снова посмотрел на Катрину. Она вдруг открыла глаза. Один — заплывший, второй — чистый, но совершенно пустой. Она посмотрела на меня, но в этом взгляде не было узнавания.
— Красный человек пришел... — прошептала она, и в её глазах отразился первобытный ужас. — Уходи... не надо рубинов... мне больно...пожалуйста, не надо!
Она начала биться на кровати, аппараты тревожно запищали. Она кричала, не узнавая меня, принимая меня за своего мучителя.
— Катрина, это я! Это Леон! — я пытался удержать её, но она вырывалась с силой, которой не должно было быть в этом изможденном теле.
— УБЕРИТЕ ЕГО! ОН ПРИНЕС КРОВЬ! — её крик разрезал мне сердце на куски.
В палату ворвались врачи.
Меня начали оттаскивать. Моя рана в боку окончательно разошлась, и я почувствовал, как сознание начинает меркнуть. Последним, что я видел, была Катрина, которая забилась в угол кровати и закрывала голову руками, умоляя меня не трогать её.
Прошло три недели.
Двадцать один день моего персонального чистилища.
Мой бок затянулся уродливым, багровым шрамом, который ныл при каждом движении, напоминая о том, что я всё еще жив.
Хотя «жив» — это слишком громкое слово.
Я существовал.
Я превратился в тень, которая бродила по стерильным коридорам клиники, пугая медсестер своим мертвенным взглядом и щетиной, которую перестал сбривать, потому что не мог видеть свое отражение в зеркале. В нем я видел убийцу. В нем я видел того самого «красного человека», которого она теперь боялась больше смерти.
Мой день начинался и заканчивался у одной и той же двери. Я стоял перед маленьким прямоугольным окном в палату Катрины, прижавшись лбом к холодному стеклу. Это был мой единственный способ дышать.
Внутри палаты кипела жизнь, к которой мне не было доступа. Женщины-психотерапевты в мягких голубых костюмах говорили с ней тихими, воркующими голосами. Они расчесывали её волосы, которые начали отрастать, скрывая шрамы на затылке. А я стоял по ту сторону, как изгнанный демон, и наблюдал.
Каждый раз, когда в коридоре раздавался тяжелый мужской шаг или чей-то бас, она вздрагивала. Я видел через стекло, как её плечи сжимались, как она мгновенно превращалась в испуганного зверька, готового забиться под кровать. Доктор Вайс — холодная, рассудительная женщина — сказала мне прямо:
— Леон, ваше присутствие сейчас — это триггер. Вы для неё — это запах крови, звук выстрелов и лицо того ада, из которого мы её вытаскиваем. Если вы войдете, вы отбросите её восстановление на месяцы назад. Вы хотите быть её спасителем или её палачом?
Я выбрал быть призраком.
Каждое утро я приносил цветы. Только белые розы. Огромные охапки, от которых в коридоре становилось приторно-сладко. Я выбирал их сам, лично срезая каждый шип, пока мои пальцы не начинали кровоточить. Я хотел, чтобы она видела только белое. Чтобы этот цвет вытеснил из её памяти тот проклятый «рубиновый» блеск моей рубашки.
Я видел через стекло, как она касается лепестков. Её пальцы всё еще дрожали, но она больше не рисовала узоры на воздухе. Она просто сидела, глядя в окно, и в её глазах была такая пустота, что мне хотелось разбить это чертово стекло и выть, пока она не услышит меня.
«Катрина... вспомни меня. Не того монстра в крови, а того, кто обещал тебе домик у океана. Посмотри на меня...» — кричал я про себя, но мои губы оставались плотно сжатыми.
Мой бизнес умирал. Конрад приносил отчеты, папки с документами, шептал о сорванных сделках и о том, что конкуренты почуяли слабость. Маркони мертв, но его шакалы начали делить территорию.
— Леон, подпиши здесь. Это важно. Мы теряем портовый терминал, — Конрад положил ручку мне в руку.
Я посмотрел на бумагу. Буквы расплывались, превращаясь в черных червей, о которых она бредила в первую ночь. Я выронил ручку. Она с тихим стуком покатилась по полу.
— Мне плевать, Конрад. Пусть забирают всё. Пусть город сгорит. Если я не могу войти в ту дверь и просто обнять её... какой смысл в этих терминалах? Какой смысл во всей этой власти, если я не могу защитить одну единственную женщину от её собственных воспоминаний?
Я не ел. Еда казалась мне на вкус как пепел. Мой желудок сводило спазмами, но я только вливал в себя черный кофе, от которого руки дрожали еще сильнее. Я похудел на десять килограммов, скулы стали острыми, как бритвы, глаза запали. Я превращался в скелет, обтянутый кожей, одержимый одной целью — увидеть, как она улыбнется.
По-настоящему.
Не той призрачной улыбкой безумца, а моей Катриной.
Аттела приходила каждый вечер. Она была единственной, кому разрешали заходить к ней, кроме врачей. Она выходила из палаты, и я бросался к ней, хватая за плечи.
— Как она? Она спрашивала обо мне? Она вспомнила? — мой голос срывался на хрип.
Аттела отводила глаза, и это было больнее, чем пуля в боку.
— Она... она спокойна, Леон. Она ест. Мы сегодня смотрели на птиц за окном. Но как только я упомянула твое имя... она начала закрывать уши. Она сказала, что «красный человек» всё еще стоит за дверью и ждет, когда пойдет дождь из крови.
Я отступил, ударившись спиной о стену.
— Она боится меня, Аттела. Я — её кошмар.
— Ей нужно время, брат. Ты должен уехать отсюда хотя бы на пару дней. Ты убиваешь себя. Ты пахнешь отчаянием, и она это чувствует даже через стены.
Я не уехал. Я опустился на пол прямо в коридоре, прижавшись спиной к двери её палаты. Я закрыл глаза, представляя, что нас разделяет не дерево и сталь, а просто мгновение.
«Я буду сидеть здесь, пока мои кости не срастутся с этим полом, Катрина. Я буду твоим верным псом. Я буду ждать, пока ты не поймешь, что белый цвет роз — это и есть я. Что я вымыл руки. Что я больше не принесу тебе боли».
Я сидел так часами, слушая её шаги внутри. Пять шагов к окну. Пять шагов обратно. Она мерила палату так же, как я мерил коридор. Мы были двумя ранеными зверями в соседних клетках, и ключи от этих клеток лежали глубоко в её истерзанном сознании.
Катрина
Белый. Весь мой мир теперь — это бесконечный, давящий белый цвет. Потолок, стены, простыни, халаты женщин, которые приходят и уходят. Иногда мне кажется, что я тоже становлюсь белой, прозрачной, исчезающей.
Когда я закрываю глаза, белый цвет взрывается красным. Я вижу его — Красного Человека. Он стоит в дверном проеме, он весь пропитан кровью, она капает с его пальцев, она заливает его лицо. В моем разрушенном разуме этот образ слился с образом Вименнса, с его тяжелыми ударами, с его хриплым смехом. Я не знаю, кто из них причинил мне больше боли: тот, кто бил, или тот, кто пришел, неся смерть на своих плечах.
Каждый раз, когда я слышу тяжелый шаг в коридоре, мое сердце замирает, а потом начинает биться о ребра, как пойманная птица.
Мужчина.
Это слово звучит в моей голове как смертный приговор. Мужчины — это боль. Мужчины — это тяжелые руки, это запах табака и железа, это крики, которые застревают в горле.
Доктор Вайс говорит со мной мягко. Её голос — это единственная нить, которая удерживает меня здесь, чтобы я не улетела обратно в те черные подвалы. Она просит меня рисовать. Но я боюсь карандашей — они острые. Я боюсь всего острого. Я боюсь теней. Когда солнце садится, и тени удлиняются по полу, мне кажется, что это его пальцы тянутся к моим лодыжкам.
— Катрина, ты в безопасности, — шепчет доктор.
Я киваю, но не верю. Стены всё еще шепчутся. Они говорят, что он ждет за дверью. Красный Человек с рубинами вместо глаз. Я забиваюсь в угол кровати, обхватываю колени и раскачиваюсь. Раз-два. Раз-два. Рисую невидимые узоры на одеяле. Если я закончу узор, мир не взорвется. Если я закончу...
Мой разум перегружен. В нем слишком много лиц, слишком много вспышек. Я помню тепло, помню запах моря и чьи-то сильные, но нежные руки... но потом на эти воспоминания накладывается образ Вименнса, заносящего кулак. И тепло превращается в лед. Я блокирую всё. Я хочу быть пустой. В пустоте не больно.
Месяц спустя.
Прошло много времени. Я знаю это, потому что шрамы на моих руках побледнели, а волосы стали длиннее. Я уже не забиваюсь под кровать, когда заходит Аттела, но я всё еще вздрагиваю, если дверь открывается слишком резко.
Уже третий день доктор Вайс приносит с собой маленькую черную коробочку. Диктофон.
— Сегодня мы послушаем его снова, Катрина. Ты готова?
Я сжимаю пальцами край одеяла. Мои ладони потеют. В первый день, когда я услышала этот голос, я закричала. Я думала, что Красный Человек ворвался в мою голову. Во второй день я просто плакала, закрыв лицо подушкой. Но сегодня... сегодня во мне появилось что-то другое. Жажда.
Доктор нажимает кнопку.
— «...Катрина, сегодня в саду расцвели те самыерозы, которые ты любишь. Я каждое утро проверяю их для тебя. Я убрал все шипы, до единого. Я жду, когда ты сможешь их увидеть... Дыши, маленькая. Просто дыши за нас двоих».
Этот голос... Он низкий, вибрирующий, проникающий в самую глубину моего позвоночника. Он не похож на крики Вименнса. В нем нет угрозы. В нем... океан.
В нем бесконечная, невыносимая тоска.
В моей голове что-то щелкает. Стена, которую я строила из кирпичей безумия и страха, дает трещину. Сквозь неё пробивается луч золотого света.
Это Леон.
Настоящий Леон. Не тот окровавленный призрак из кошмара, а тот, кто укрывал меня пледом, когда я засыпала в машине. Тот, кто шептал мне на ухо: «Я никому не дам тебя в обиду».
Болезненная судорога сводит мой разум. Мозг отчаянно пытается заблокировать это тепло. Образ Вименнса, заносящего нож, встает перед глазами, перекрывая лицо Леона. «Боль! Боль! Смерть!» — кричит мой инстинкт самосохранения. Но я заставляю себя слушать. Я цепляюсь за звук его голоса, как за спасательный круг.
— Леон... — шепчу я одними губами. Это слово кажется странным, давно забытым вкусом на языке.
Я вспоминаю его глаза. Не красные, нет. Карие. С золотыми искорками в уголках, когда он улыбается. Я вспоминаю, как его ладонь — огромная, надежная — ложилась на мою щеку.
Это больно.
Вспоминать любовь после такого ада — это как подставлять обожженную кожу под прямые лучи солнца. Но я не отворачиваюсь. Я начинаю здраво мыслить. Я понимаю, что Красный Человек из моего бреда — это был он, мой Леон, который пришел за мной в самый центр преисподней. Он проливал кровь, чтобы я могла снова видеть белый потолок.
— Еще раз... — прошу я доктора Вайса, и по моей щеке катится слеза. Не от страха. От пробуждающейся нежности. — Пожалуйста, включите еще раз.
Я закрываю глаза и представляю, что он стоит за дверью. Не монстр. Не убийца. Мой мужчина, который тоже умирает без меня по ту сторону стекла. Я чувствую его присутствие. Я чувствую, как его любовь медленно, по капле, вытесняет яд Вименнса из моей крови.
Я еще слаба. Я еще боюсь резких звуков. Но сегодня я впервые за месяц не нарисовала ни одного защитного узора. Сегодня я просто слушала, как он произносит мое имя. И это было прекраснее любой музыки на любом балу.
Я сидела на кровати, прижимая диктофон к груди, словно это было живое, бьющееся сердце. Тихий шум записи в динамике напоминал мне шелест прибоя.
Леон. Это имя больше не кололо меня ледяными иглами страха. Оно ощущалось как глоток теплого чая после долгого блуждания по морозу. Мой разум, этот израненный, забитый в угол зверь, наконец-то перестал скалиться. Я сознательно, по сантиметру, начала отодвигать тяжелые заслонки, которыми закрылась от мира.
Да, там, за этими заслонками, всё еще жили тени. Там всё еще слышался звон цепей и хриплое дыхание Вименнса. Но поверх этого ужаса я начала накладывать другие кадры.
Вот Леон смотрит на меня в свете утреннего солнца. Его взгляд — тяжелый для других, но такой бесконечно преданный для меня. Вот его пальцы переплетаются с моими, и я чувствую себя так, будто я — самая драгоценная вещь во всей вселенной.
«Он ждет меня за этой дверью», — подумала я, и эта мысль заставила мои плечи расправиться.
Я вспомнила того «красного человека». Теперь я понимала. Он не был монстром. Его кровь, его безумие в тот вечер — это была цена моей жизни. Он спустился за мной в ад, он испачкался в нем с головы до ног, чтобы вытащить меня на свет. А я... я оттолкнула его. Я заставила его страдать в одиночестве в этих холодных коридорах.
— Хватит, — прошептала я, глядя на свои руки. Они всё еще дрожали, но я сжала их в кулаки.
Я не позволю Вименнсу победить. Если я останусь безумной, если я навсегда закроюсь от Леона — значит, Маркони выиграл. Значит, он всё-таки убил меня, просто оставил тело дышать.
Нет. Я вернусь. Я соберу себя по кусочкам, даже если края этих осколков будут резать мне пальцы. Я научусь заново не вздрагивать от мужских голосов. Я выжгу из памяти запах тех подвалов и заменю его запахом тех роз, которые он приносит мне каждый день.
Я посмотрела на дверь. Я знала, что он там. Я чувствовала его присутствие — тяжелое, густое, как предгрозовой воздух.
— Доктор Вайс, — я подняла голову, и мой взгляд впервые за долгое время был твердым. — Скажите ему... скажите ему, что завтра я хочу увидеть его. Не через стекло. Не на записи. Я хочу, чтобы он вошел.
Сердце пропустило удар от ужаса, разум тут же попытался подкинуть картинку занесенного ножа, но я подавила её. Я решилась.
— Я хочу вернуться домой, — добавила я тише, и в этом «домой» был только он. — К нему.
Я знала, что путь будет долгим. Что будут ночные кошмары, будут срывы и слезы. Но я больше не была одна. Мой Леон стоял за дверью, и я собиралась открыть её, чтобы больше никогда не позволять тьме встать между нами.
***
Решила не томить вас и выложить ещё главы чтобы вы легли спать с спокойной душой🤭 Всё таки наша Катрин очень сильная девушка, уже в следующей главе они увидяться ( как раз пишу её) рыдаю до безумия🥹
Всех люблю и ценю:)