Глава 27
Катрина
Тяжелые дубовые двери захлопнулись за нашей спиной с глухим, окончательным звуком, похожим на удар крышки гроба. В ту же секунду иллюзия «вежливого мужа» испарилась. Вименнс Маркони не стал дожидаться, пока мы пройдем в гостиную.
Он рывком развернул меня к себе. Его пальцы, обтянутые тонкой черной кожей перчаток, мертвой хваткой впились в мои предплечья, сжимая их до хруста.
— Ну вот ты и дома, дрянь, — прошипел он. Его лицо, исчерченное глубокими морщинами злобы, было так близко, что я чувствовала приторный запах коньяка и дорогого табака. — Ты думала, что сможешь просто уйти? Думала, что этот щенок Леон защитит тебя от меня?
— Вименнс, пожалуйста... — мой голос сорвался на шепот. Я пыталась отстраниться, но он только сильнее встряхнул меня. — Я здесь. Я сделала то, что ты хотел. Отпусти мою семью...
— Твоя семья — это я! — взревел он.
Его ладонь наотмашь врезалась мне в щеку. Удар был такой силы, что голова дернулась в сторону, а в ушах зазвенело. Я не удержалась на ногах и рухнула на колени на холодный мраморный пол холла. Во рту мгновенно разлился металлический, солоноватый вкус крови — я прикусила внутреннюю сторону щеки.
— Вставай! — он схватил меня за волосы на затылке и потащил вверх.
Я вскрикнула от острой боли в корнях волос. Слезы брызнули из глаз, застилая зрение.
Он не шел — он волок меня за собой по лестнице.
Мои колени бились о края ступеней, халат задрался, обнажая кожу, которая тут же покрывалась ссадинами.
— Ты позволила ему касаться тебя? — он продолжал орать, и каждое слово сопровождалось рывком за волосы. — Ты открывала перед ним ноги, зная, чье клеймо носишь на своей шкуре?!
Мы оказались на втором этаже, перед дверью незнакомой спальни. Очевидно что он не привезет меня в тот дом ведь Леон его знает. Вименнс толкнул дверь ногой и швырнул меня внутрь. Я пролетела несколько метров и упала на ковер, задыхаясь от ужаса.
Он запер дверь на ключ и начал медленно снимать пиджак. Его движения были расчетливыми, почти ритуальными. Он аккуратно повесил его на спинку стула, а затем начал расстегивать запонки.
— Подойди сюда, — приказал он ледяным тоном.
Я забилась под комод, обхватив себя руками. Меня трясло так сильно, что зубы стучали друг о друга.
— Нет... Вименнс, прошу тебя...
Он подошел в три шага. Схватил меня за воротник халата и рывком поднял на ноги. Его глаза, водянистые и пустые, смотрели на меня с садистским любопытством.
— Ты ведь помнишь, Катрина, что бывает за ложь? И за измену?
Он ударил меня в живот. Точно туда, где под тонкой кожей скрывались уродливые шрамы от прошлых разрывов и операций. Боль была такой острой и внезапной, что весь воздух вылетел из моих легких. Я сложилась пополам, хватая ртом пустоту, не в силах даже закричать.
— О... ты всё еще чувствуешь это, — он усмехнулся, глядя, как я медленно сползаю по стене на пол. — Помнишь, как тебя зашивали? Как ты выла, когда игла входила в живое мясо? Сегодня я сделаю так, что те швы покажутся тебе лаской.
Он нанес еще один удар — ногой по ребрам. Я услышала отчетливый хруст. Сознание на мгновение помутилось, мир вокруг стал серым и расплывчатым. Я чувствовала, как внутри всё горит, как матка, многократно травмированная этим монстром, снова отзывается пульсирующей, разрывающей болью.
Вименнс наклонился, схватил меня за горло и прижал к полу. Его тяжелое, грузное тело навалилось сверху, выбивая последние остатки кислорода.
— Ты моя вещь, — прохрипел он, глядя в мои расширенные от ужаса глаза. — Ты — мои деньги вложеные в бизнес твоего папаши. И я выбью из тебя память о Леоне, даже если мне придется вырезать её вместе с твоим сердцем.
Его рука потянулась к ремню. Я услышала этот звук, который преследовал меня все эти годы — скрип кожи, выходящей из пряжки. Вжжих-клик.
— Нет... — мой голос был похож на хрип умирающего. — Пожалуйста... только не это...
Он уже начал расстегивать свои брюки, его лицо исказилось от похоти и ненависти, когда где-то внизу, на первом этаже, раздался оглушительный стук. Беготня по дому и крики его охранников заставили прийти в ужас и в надежду что это Леон.
Что он пришёл за мной.
— Какого черта?! — Вименнс замер, его рука застыла на ремне.
В дверь бешено забарабанили.
— Хозяин! Вименнс! Они купили эти акции! Они хотят украсть наш бизнес и вычислить все наше. — голос охранника за дверью был полон паники.
Маркони вскочил, лихорадочно затягивая ремень. Он посмотрел на меня — избитую, полуобнаженную, лежащую в луже собственной крови.
— Если Леон хочет тебя, пусть забирает куски, — прошипел он.
— Антонио! Запри её! И если кто-то подойдет к двери — стреляй внутрь!
Он выбежал из комнаты, и я услышала двойной оборот ключа. Клик-клик.
Тишина, наступившая после его ухода, была страшнее побоев. Я осталась лежать на холодном полу, не в силах пошевелить даже пальцем. Боль в животе была такой сильной, что мне казалось, я истекаю кровью внутри. Я хотела умереть. Я знала что иду в один конец но я хотела увидеть его напоследок.
Моего Леона.
Конечно я сомневаюсь что он отдал бы меня ему. Как же он там сейчас? Думает ли обо мне? Ищет? Я скучаю.
— Ха... ха... — из моей груди вырвался странный, каркающий звук.
Меня накрыло. Истерика пришла не сразу — она медленно поднималась из самых темных глубин души. Мои пальцы начали судорожно царапать ковер, вырывая клочья ворса.
— Н-нет... нет... нет! — я начала кричать, но звук застревал в горле, превращаясь в безумный вой.
Я начала трястись. Это была не просто дрожь — это были судороги. Мои руки и ноги зажили собственной жизнью, колотясь о пол. Я свернулась калачиком, пытаясь стать как можно меньше, пытаясь исчезнуть. Моя голова взрывалась на части. Моменты из прошлой жизни возвращались снова и снова. Боль и те переживания преследовали меня. Рой мыслей убивал меня не давая даже хоть чуть чуть прийти в себя. Физическая боль не помогла заглушить моральную.
— Уходи! Уходи из моей головы! — я начала бить себя ладонями по вискам, закрывая глаза так сильно, что перед ними поплыли кровавые круги. — Он здесь... он всё еще здесь...
Я чувствовала его запах. Его дыхание на своей шее. Мне казалось, что он стоит в углу и смотрит, как я умираю. Я начала истерически смеяться, захлебываясь слезами и слюной. Это был смех сумасшедшей.
— Леон... — я позвала его имя, но оно показалось мне грязным, оскверненным. — Не приходи... не смотри на меня... я испорчена... он сломал меня... он снова это сделал...
Я поползла к углу, оставляя за собой мазки крови на светлом ковре. Доползла и забилась в узкую щель между шкафом и стеной, обхватив колени и раскачиваясь взад-вперед. Ритм раскачивания становился всё быстрее. Как тогда, когда отец впервые в детстве поднял на меня руку спустя три дня после смерти матери. Я кусала свои губы до мяса, чтобы физическая боль хоть на секунду заглушила этот ужас.
— Я грязная... я грязная... я грязная... — шептала я, как молитву. — Он зашил меня... он зашил меня наживую... а теперь он всё порвал... всё порвано...
Сейчас в мире моей головы был только скрип его ремня, вкус крови и холодный пол. Я окончательно потеряла связь с реальностью, погружаясь в черную пучину безумия, где не было ни Леона, ни спасения — только вечный, нескончаемый крик в пустоту.
Холод пола начал исчезать. Боль, еще секунду назад разрывавшая живот и ребра раскаленными спицами, вдруг стала тупой, отдаленной, словно она принадлежала кому-то другому. Стены комнаты, испачканные моими слезами и кровью, начали медленно растворяться, превращаясь в густой, молочно-белый туман.
Мое сознание, не выдержав перегрузки, просто выключило реальность, выталкивая меня туда, где не было Вименнса, не было боли и не было страха.
Я стояла посреди бесконечного поля, залитого мягким, золотистым светом. Здесь не было декабря. Здесь пахло летом, скошенной травой и мамиными любимыми пионами. На мне не было того разорванного, грязного халата — я была в своем детском платьице, легком и чистом.
— Мама? — мой голос прозвучал чисто, без хрипоты и крови.
В нескольких шагах от меня, под раскидистой яблоней, сидела женщина. Она расчесывала свои длинные светлые волосы, и её профиль светился в лучах невидимого солнца. Она обернулась, и мое сердце защемило от нежности, которую я похоронила глубоко внутри три года назад.
— Моя маленькая Катрина, — она улыбнулась, и эта улыбка была теплее любого пледа.
Я бросилась к ней, падая в её объятия. Я ожидала почувствовать холод призрака, но её руки были теплыми. Она пахла домом.
Тем самым домом, который у меня отобрали.
— Мама, он снова это сделал... — я зарыдала, утыкаясь ей в колени, как тогда, в детстве, когда разбивала коленки. — Он сломал меня. Внутри всё разорвано, мама. Он сказал, что я его вещь. Я чувствую себя такой грязной... я не могу вернуться к Леону таким куском мяса.
Мама ласково погладила меня по голове. Её пальцы перебирали мои волосы, успокаивая внутреннюю дрожь.
— Посмотри на меня, Катрин, — тихо сказала она. — Тело — это всего лишь одежда. Он может порвать ткань, может оставить на ней пятна, но он никогда не сможет коснуться того, кто ты есть на самом деле. Твоя душа — это не эти шрамы. Твоя любовь к Леону — это не то, что происходит в той темной комнате.
— Но мне больно, мама! Мне так больно, что хочется просто остаться здесь, с тобой. Можно я останусь? Пожалуйста... я не хочу возвращаться туда, где скрипит ремень. Я не хочу снова чувствовать, как игла входит в кожу без наркоза.
Мама взяла мое лицо в свои ладони. Её глаза были глубокими, как озера.
— Посмотри назад, доченька.
Перед моими глазами начали пролетать вспышки того, что произошло за последние месяцы.
Вот Леон впервые смотрит на меня на том благотворительном вечере — в его взгляде нет похоти, только искренний интерес.
Вот мы на озере, и он накидывает на мои плечи свой пиджак, оберегая от ветра.
Вот его руки — те самые огромные, сильные руки, которыми он мог бы свернуть шею, — но он касается моей щеки так бережно, словно я сделана из тончайшего хрусталя.
— Он любит тебя не за то, что ты «целая», Катрина, — прошептала мама. — Он любит тебя за то, что в твоем разбитом сердце нашлось место для него. Ты спасла его от его собственного холода. Неужели ты думаешь, что он бросит тебя сейчас, когда ты больше всего в нем нуждаешься?
— Я боюсь... — я всхлипнула, чувствуя, как золотистый свет вокруг начинает тускнеть. — Я боюсь, что когда он увидит меня сейчас... сломленную, в этой грязной комнате... он увидит только жалость. Или отвращение.
— Он увидит свою жизнь, которую у него пытались отнять, — мама поцеловала меня в лоб, и в месте поцелуя разлилось невероятное тепло. — Ты должна проснуться, Катрина. Там, в реальности, он зовет тебя. Его сердце бьется в унисон с твоим. Если ты сдашься здесь, в этом сне — ты убьешь и его тоже.
Туман начал сгущаться, поглощая яблоню, поле и мамино лицо.
— Мама! Не уходи! — я отчаянно цеплялась за её руки, но они ускользали, превращаясь в белые нити.
— Будь сильной, моя маленькая... Жизнь — это не отсутствие боли. Это умение идти сквозь неё к тому, кто ждет тебя на другом конце. Иди к нему.
Свет окончательно погас. Тепло маминых рук сменилось ледяным холодом пола.
Я резко открыла глаза. Первый вдох был похож на глоток расплавленного свинца. Боль вернулась мгновенно, с удесятеренной силой, обрушиваясь на меня тяжелым прессом. Я лежала в том же углу, под комодом.
В голове всё еще звучал мамин голос, но реальность была куда страшнее. За дверью слышались тяжелые удары — кто-то выбивал дубовое полотно
Я посмотрела на свои руки. Они всё еще дрожали, но теперь это была не только дрожь ужаса, но и дрожь пробуждающейся воли. Я вспомнила всё: каждое движение Вименнса, каждое его слово... и каждое обещание Леона.
— Я... не... вещь... — прохрипела я, пытаясь оттолкнуться от стены.
Мои ногти снова впились в ковер. Внутри меня всё пульсировало. Я чувствовала, как кровь пропитывает халат, как щека горит огнем, но теперь в этой боли был смысл. Я должна была дождаться.
Дверь содрогнулась от очередного удара. Я зажмурилась, втягивая голову в плечи.
«Иди к нему», — прошептал ветерок из моего сна.
Я прикусила губу, чувствуя новую порцию крови, и уставилась на дверь. В этот момент мне было всё равно, кто за ней. Если это Вименнс — я вонзю ему в глаз первый же осколок, который найду. Если это Леон... если это он...
Стена между моим безумием и реальностью начала рушиться. Я больше не плакала. Я ждала. Ждала конца этой долгой, кровавой ночи, которая должна была либо забрать меня навсегда, либо вернуть к жизни.
Прошло 12 часов.
Тишина, наступившая после ухода Вименса, была не благословением, а новой формой пытки. Она была густой, вязкой, как черная смола. Ночь тянулась бесконечно. Я не знала, сколько прошло времени — часы, дни или вечность. Окна были плотно зашторены тяжелыми портьерами, не пропускавшими ни лучика света, превращая комнату в склеп.
Я так и не встала с пола. Тело одеревенело, синяки на животе и ребрах налились свинцовой тяжестью, превратив каждое движение в подвиг. Я то проваливалась в липкий, бредовый сон, то выныривала обратно в реальность, вздрагивая от каждого скрипа половиц. Вименса не было. В доме стояла неестественная тишина — видимо, война с Леоном требовала его личного присутствия где-то там, во внешнем мире.
Щелчок замка прозвучал как выстрел. Я вздрогнула, вжимаясь спиной в угол, и инстинктивно закрыла голову руками.
Дверь открылась, и в комнату вошел не он. Это был один из охранников — тот самый Антонио, с бычьей шеей и пустыми глазами. В руках он держал поднос. Запах дешевого кофе и какой-то каши ударил в нос, вызвав мгновенный приступ тошноты.
— Жрать, — буркнул он, ставя поднос на пол рядом со мной, словно перед собакой. — Хозяин велел, чтобы ты не сдохла раньше времени.
Я посмотрела на еду. Желудок сжался в спазме, но не от голода, а от отвращения. Я медленно подняла на него взгляд. Мой левый глаз заплыл, губа была разбита, но внутри вдруг вспыхнула странная, самоубийственная искра. Может быть, это было отчаяние, которому уже нечего терять.
— Убери это, — прохрипела я. Голос был похож на скрежет битого стекла.
Антонио остановился, уже собираясь уходить. Он медленно повернулся.
— Че ты сказала?
— Я сказала, убери это дерьмо, — я сплюнула кровь на ковер, прямо рядом с его ботинком. — Я не буду это есть. И передай своему хозяину, что он может подавиться своей «заботой». Вы все — просто цепные псы.
В глазах охранника не мелькнуло ни гнева, ни жалости. Только холодная, профессиональная жестокость. Он шагнул ко мне. Я даже не успела дернуться.
Его тяжелый ботинок врезался мне в бедро, а затем широкая ладонь с размаху ударила по лицу. Голова мотнулась назад, ударяясь о стену.
— Заткнись, сука, — равнодушно бросил он. — Еще слово — и я добавлю. Ешь молча.
Он развернулся и вышел, снова заперев дверь на два оборота.
Я осталась сидеть, оглушенная ударом. Из носа хлынула теплая кровь, капая на халат, на руки, на поднос с остывающей кашей. Искра дерзости погасла так же быстро, как и вспыхнула, оставив после себя лишь леденящий, животный ужас.
— Мамочка... — всхлипнула я, вытирая кровь рукавом, но она всё текла и текла. — Мне больно... мне так больно...
Слезы полились ручьем, смешиваясь с кровью на лице. Я отползла от еды, как от чумного источника. Страх сковал меня. Я снова стала маленькой, беззащитной девочкой, которую наказали за то, что она просто существует. Я боялась, что он вернется. Боялась, что вернется Вименс. Боялась каждого вдоха.
Чтобы не сойти с ума от этого страха, я опустила взгляд на ковер.
Это был дорогой персидский ковер с замысловатым орнаментом. Завитки, цветы, геометрические фигуры... Я легла на бок, прижав колени к ноющему животу, и вытянула дрожащий палец.
— Вот... сюда... — прошептала я, ведя пальцем по темно-бордовой линии узора. — А потом сюда... это лепесток.
Я начала водить пальцем по ворсу, повторяя изгибы рисунка. Это было единственное, что я могла контролировать в этом аду.
— Один завиток... два завитка... здесь ромб... — бормотала я себе под нос, глотая соленые слезы.
Мой палец, испачканный в крови, оставлял на светлых участках ковра слабые бурые следы, дорисовывая новые, страшные детали к узору мастера. Я не могла остановиться. Это монотонное движение — вверх, вниз, вправо, по кругу — убаюкивало мой истерзанный разум.
— Если я пройду весь узор до конца... Леон придет, — шептала я, как заклинание. — Если я не собьюсь с линии... он найдет меня.
Я лежала в полутьме, с разбитым лицом, голодная и униженная, и с маниакальным упорством чертила кровавые лабиринты на полу, пытаясь спрятаться в этих линиях от реальности, где меня могли убить в любую секунду.
Прошел еще один день..
Я не знала, день сейчас или ночь. Шторы были плотно задернуты, и только узкая полоска тусклого света пробивалась сквозь щель, разрезая темноту, как скальпель.
Голод, который сначала скручивал желудок в тугой узел, исчез. Вместо него пришла пустота. Огромная, зияющая дыра внутри меня, которая засасывала все мысли и чувства. Жажда была хуже. Язык распух и прилип к небу, губы потрескались в кровь, и каждый вдох обжигал горло сухим огнем.
Я все еще лежала на полу. Ковер подо мной превратился в карту моего безумия. Те кровавые линии, которые я чертила пальцем, высохли и стали бурыми, похожими на старые шрамы земли.
— Один завиток... два... — прошептала я, но звука не было. Только сипение.
Мой палец снова потянулся к узору, но рука повисла в воздухе. Она была такой тяжелой, словно налилась свинцом. Перед глазами поплыли цветные круги — фиолетовые, зеленые, ярко-желтые. Они кружились, танцевали, складываясь в лица.
В углу комнаты, там, где стояло старое бархатное кресло, воздух вдруг сгустился. Темнота задрожала, пошла рябью, как вода от брошенного камня.
Я моргнула, пытаясь сфокусировать мутный взгляд.
В кресле сидел он.
Леон.
Он был не таким, каким я видела его в последний раз — не яростным, не испачканным копотью. Он был безупречен. В том самом темно-синем костюме, в котором он был на нашем первом свидании. Его волосы были идеально уложены, а на губах играла та самая легкая, чуть насмешливая улыбка, от которой у меня всегда подкашивались ноги.
— Леон? — выдохнула я. Слезы, горячие и соленые, брызнули из глаз, обжигая ссадины на щеках. — Ты пришел...
Он не ответил. Просто смотрел на меня с бесконечной нежностью, слегка наклонив голову.
Я попыталась приподняться на локтях, но тело предало меня. Руки подогнулись, и я снова упала лицом в ворс ковра. Боль в ребрах вспыхнула и тут же погасла, растворившись в тумане бреда.
— Прости меня... — зашептала я, ползя к нему. Я перебирала руками по полу, подтягивая свое искалеченное тело, сантиметр за сантиметром. — Я не встала... я такая слабая... Прости, что я грязная, Леон. Вименнс... он бил меня. Я не хотела...
Фантом Леона медленно поднял руку, словно приглашая меня к себе.
— Ты настоящий? — я всхлипнула, останавливаясь в паре метров от кресла. Мой рассудок трещал по швам. Мне казалось, что если я моргну, он исчезнет. — Скажи, что ты настоящий. Скажи, что ты не сон. Я так боюсь спать... там темно.
— Иди ко мне, моя куколка, — его голос прозвучал не снаружи, а прямо у меня в голове. Бархатный, теплый, родной.
— Я иду... я стараюсь...
Я поползла быстрее, игнорируя тошноту и головокружение. Комната начала крениться набок, пол уходил из-под рук, но я видела только его.
Мой маяк.
Мое спасение.
Я доползла до кресла и дрожащей рукой потянулась к его колену.
— Я так скучала... мне так холодно без тебя...
Мои пальцы коснулись ткани. Но это была не теплая шерсть брюк Леона. Это была холодная, пыльная обивка старого кресла.
Моя рука прошла сквозь его ногу.
Я замерла. Мир должен был рухнуть в этот момент, но мой разум, защищаясь от последней боли, отказался это принять. Я не увидела пустоты. Я все еще видела его.
— Ты холодный... — прошептала я, прижимаясь щекой к жесткому сиденью кресла, воображая, что кладу голову ему на колени. — Ты замерз, пока искал меня? Бедный мой...
Я закрыла глаза, и галлюцинация стала еще ярче. Я чувствовала его руку на своих волосах. Чувствовала запах его парфюма — сандал и терпкий кофе с сигаретами, — перебивающий вонь моей собственной крови и страха.
— Забери меня домой, — бормотала я в обивку кресла, облизывая пересохшие губы. — Я была хорошей девочкой. Я нарисовала узор до конца. Я не ела их еду. Я ждала только тебя.
Тишина комнаты ответила мне скрипом половиц.
— Тсс... — я приложила палец к губам, глядя в пустой угол. — Не шуми, Леон. Вименнс услышит. Он злой. Он... у него есть игла. Но теперь ты здесь. Ты не дашь меня в обиду, правда?
Я начала гладить ножку кресла, представляя, что сжимаю его ладонь.
— Посмотри, что он сделал с моим животиком... — я распахнула халат, показывая пустому креслу синяки и кровоподтеки. — Болит... поцелуй, чтобы прошло. Как в детстве... мама целовала, и проходило.
Я тихо, безумно засмеялась, и этот смех перешел в кашель.
— Воды... Леон, дай мне глоточек воды. Пожалуйста...
Но «Леон» сидел неподвижно. Его образ начал мерцать, как старая кинопленка.
— Не уходи! — я вцепилась в кресло мертвой хваткой. — Нет, нет, нет! Не оставляй меня здесь! Я умру без тебя! Я уже умираю, Леон!
Изображение мигнуло и растворилось в темноте. Осталось только старое, пыльное кресло и я — скорчившаяся у его подножия, грязная, сломленная, разговаривающая с пустотой.
Но мой мозг не выдержал этого удара. Он просто выключил свет.
Я обняла ножку кресла, уверенная, что держу его за лодыжку, и провалилась в тяжелое, липкое забытье, с улыбкой на разбитых губах.
— Ты здесь... — был мой последний шепот перед тем, как тьма поглотила меня. — Мы едем домой? Ты заберёшь меня к себе мой Волк?
***
Моя бедная девочка 💔 Простите за такое стекло, сама всплакнула когда писала(