Глава 2: Укрытие
Боль. Она стала его новой реальностью, постоянной, как стук собственного сердца, только громче и злее. Каждый шаг грузовика, мчавшегося по разбитой дороге где-то в кромешной тьме за брезентовым верхом, отдавался кинжалом в разбитом плече и трещинами в ребрах. Чонин лежал на жестком, холодном металле кузова, подстелив под себя лишь грубый, пропахший мазутом брезент, который Сынмин швырнул ему перед тем, как затолкать внутрь, как мешок с картошкой. Его руки были стянуты за спиной тугой пластиковой стяжкой – «на всякий случай», бросил солдат сквозь зубы перед тем, как захлопнуть борт.
Рывок. Торможение. Еще один рывок. Чонин вжимался в пол, стискивая зубы, чтобы не закричать. Его вырвало еще раз, но уже нечем – только жгучая желчь обожгла горло. Он чувствовал липкую кровь, запекшуюся на виске, смесь грязи и собственной мочи на ногах, пронизывающий холод, пробивающий тонкую ткань комбинезона. И пустоту. Глухую, зияющую пустоту в голове. Попытки вспомнить что-нибудь – имя, лицо, место – вызывали лишь панический спазм где-то глубоко в груди и новый приступ тошноты. Он был никем. Ничем. Просто болью и страхом в кузове военного грузовика, везомым к неизвестной участи человеком, который минуту назад готов был его пристрелить.
Грузовик резко затормозил. Чонин ударился головой о металлический борт. Звезды вспыхнули перед глазами. Заскрежетал засов. Брезент откинули, и в кузов ворвался поток ледяного воздуха и тусклый желтый свет уличного фонаря. На фоне света стояла фигура Сынмина, снова в балаклаве, автомат на перевес.
«Выходи. Быстро. И тихо,» – его голос был сдавленным, как будто он говорил сквозь тряпку. Чонин попытался подняться. Боль в плече заставила его согнуться пополам, сдавленно застонать. Он беспомощно дернулся, пытаясь встать на колени, но руки, связанные за спиной, лишали равновесия. Он снова рухнул на бок.
«Черт бы тебя побрал…» – прошипел Сынмин. Он резко влез в кузов, его сапоги гулко стукнули по металлу рядом с головой Чонина. Сильная рука в грубой перчатке впилась ему в уцелевшее левое плечо, подняла с такой силой, что кости хрустнули. Чонин вскрикнул от неожиданной боли. «Молчи, ублюдок!» – Сынмин пригнул его голову, почти волоком стащил с кузова и поставил на землю, прижав спиной к холодному металлу борта. Чонин еле устоял, мир плыл перед глазами.
Он огляделся. Узкая, темная улочка. Низкие, мрачные каменные дома, облупившаяся штукатурка, забитые досками окна. Ни души. Только ветер выл где-то между крышами, гоняя по земле обрывки грязной бумаги. Тусклый фонарь освещал лишь небольшой пятачок перед каким-то неприметным подъездом. Запах стоячей воды, угольной гари и чего-то химически-едкого висел в воздухе.
Сынмин быстро оглянулся по сторонам. Его движения были нервными, резкими. Он достал из кармана нож, клинок блеснул тускло в желтом свете. Чонин инстинктивно отпрянул, прижавшись к грузовику.
«Не дергайся, идиот,» – Сынмин схватил его за запястье связанных рук. Один резкий взмах – пластиковая стяжка рассечена. Кровь хлынула в онемевшие пальцы. Прежде чем Чонин успел пошевелить руками, Сынмин впился пальцами ему в шею сзади, прямо под затылок, и толкнул вперед – к подъезду. «Иди. Туда. Шаг в сторону – сдохнешь. Понял?»
Чонин кивнул, едва соображая. Его толкали в темный провал подъезда. Холодный, сырой воздух, запах плесени и дешевого табака. Лестница вверх. Сынмин шел сзади, его дыхание было тяжелым, горячим в затылок. Чонин поднимался, спотыкаясь на каждой ступеньке, держась за перила одной рукой, другой прижимая сломанное плечо к груди. Каждый шаг отдавался огнем в боку. Они прошли один пролет, второй… На третьем этаже Сынмин остановил его у металлической двери, обитой каким-то рваным дерматином. Достал связку ключей. Металлический лязг казался оглушительно громким в тишине подъезда. Дверь открылась с пронзительным скрипом.
Толчок в спину – и Чонин очутился внутри. Темнота. Запах пыли, одиночества и чего-то… собачьего? Сынмин шагнул следом, захлопнул дверь. Щелкнул замок, задвинулась цепочка. Только тогда он снял балаклаву, швырнул ее на пол вместе с автоматом, который поставил у стены.
В слабом свете, пробивающемся сквозь занавешенное окно из другой комнаты, Чонин увидел его лицо. Напряженное. Усталое. Глаза – все те же темные глубины, но теперь в них горела не только ярость, а какая-то лихорадочная решимость, смешанная с глубочайшей усталостью. Сынмин скинул камуфляжную куртку, под ней – серая потертая водолазка. Он прошел мимо Чонина, не глядя, в соседнюю комнату. Чонин услышал звук открываемого крана, льющейся воды.
Он стоял посреди маленькой прихожей, прислонившись к стене, боясь пошевелиться. Глаза привыкали к полумраку. Узкий коридор. Направо – дверь в темную комнату. Налево – арка в кухню, откуда лился свет и звук воды. Прямо – закрытая дверь. Обшарпанные обои. Пол – холодный линолеум. Босиком он чувствовал каждую песчинку, каждую неровность. Его била мелкая дрожь – от холода, от боли, от шока.
Сынмин вернулся. В руках – эмалированный таз с водой, тряпка, какая-то коробка. Поставил все это на пол перед Чонином.
«Снимай,» – бросил он, не глядя в глаза, доставая из коробки бинты, бутылку с мутной жидкостью (йод?), ножницы. Его голос был плоским, без эмоций.
Чонин тупо посмотрел на него, потом на свои грязные, окровавленные руки. Снять комбинезон одной рукой? С разбитым плечом? Он попытался пошевелить правой рукой – белая вспышка боли заставила его застонать, выгнуться.
Сынмин резко вздохнул, раздраженно. «Боже, какой же ты беспомощный кусок дерьма…» Он встал, подошел вплотную. Запах пота, металла и чего-то дикого, звериного стал сильнее. Его руки, сильные и грубые, схватили молнию на груди Чонина и резко дернули вниз. Ткань разошлась. Потом он просто стал стаскивать комбинезон вниз, срывая его с тела, не обращая внимания на стон Чонина, когда ткань задела разбитое плечо. Чонин стоял в одних грязных, промокших трусах и носках, дрожа всем телом. На его бледной коже проступали синяки на ребрах, ссадина на бедре, глубокий, воспаленный порез на плече, из которого сочилась сукровица. Грязь, кровь, следы рвоты.
«Садись. На пол,» – приказал Сынмин, указывая на таз с водой. Чонин медленно, как старик, опустился на колени, потом сел на холодный линолеум, поджав ноги. Боль в боку заныла тупо и глубоко.
Сынмин намочил тряпку в тазу. Вода была ледяной. Он без церемоний начал вытирать грязь и кровь с лица Чонина. Движения были резкими, грубыми. Тряпка терла по ссадинам, по разбитому виску. Чонин морщился, отворачивался.
«Сиди ровно, тряпка!» – Сынмин схватил его за подбородок, жестко повернул лицо к себе. Их взгляды встретились. В упор. В глазах Сынмина – нечеловеческая усталость и раздражение. В глазах Чонина – животный страх и полная потерянность. Сынмин сжал губы, продолжил вытирать. Перешел на шею, грудь. Холодная вода заставляла Чонина вздрагивать. Тряпка скользнула по соску – он невольно дернулся. Сынмин бросил на него взгляд, полный презрения. «Боишься? Тебе должно быть похуй. Ты мог быть уже трупом в том лесу».
Он налил йод на вату. Резкий, знакомый запах ударил в нос. «Это будет больно. Не ори». И приложил вату к порезу на плече. Жгучий огонь прожег плоть. Чонин вскрикнул, дернулся всем телом.
«Я сказал – не ори!» – Сынмин прижал его здоровое плечо к стене, удерживая на месте. Его пальцы впились в кожу, как клещи. Он быстро обработал рану йодом, потом взял бинт. Перевязывал плечо и ребра молча, сосредоточенно. Его движения, несмотря на грубость, были точными, профессиональными. Он явно знал, что делал. Бинт ложился туго, сдавливая, но фиксируя поврежденное плечо. Боль немного притупилась, сменившись давящим онемением.
Потом Сынмин встал, отнес таз с розовой от крови водой в кухню, выплеснул ее в раковину. Вернулся с кружкой воды и куском черствого серого хлеба. Швырнул это на пол перед Чонином.
«Ешь. Пей. И не сдохни тут пока,» – он повернулся и направился в дальнюю комнату, захватив автомат. Дверь закрылась. Щелкнул замок.
Чонин остался один. В полумраке прихожей. На холодном полу. С хлебом и водой. Он взял кружку дрожащими руками, сделал глоток. Вода была прохладной, чистой. Он пил жадно, большими глотками, пока не опустошил кружку. Потом взял хлеб. Он был твердым, безвкусным, но он грыз его, чувствуя, как голодные спазмы в желудке немного утихают. Боль, страх, холод – никуда не делись. Но в этой жуткой тишине, в этом холодном, чужом убежище, после всего, что случилось… он был жив. Пока.
Он прислушался. Из-за закрытой двери доносились приглушенные звуки – шаги, шорох ткани. Потом – тишина. Чонин подтянул колени к груди, обхватив их одной рукой, стараясь согреться. Он уткнулся лбом в колени. Кто я? Туман в голове не рассеивался. Только обрывки падения, ветер, страх, и эти ледяные глаза, смотрящие в дуло автомата. И этот голос: «Почему я до сих пор не нажал на этот ебаный спуск?»
Время тянулось мучительно медленно. Холод проникал в кости. Он задремал, сидя, но проснулся от резкого звука – где-то внизу хлопнула подъездная дверь. Шаги на лестнице. Тяжелые, неторопливые. Чонин замер, сердце бешено заколотилось. Шаги приближались. Прошли мимо двери Сынмина. Поднялись выше. Затихли. Хлопнула другая дверь. Чонин выдохнул, не понимая, что его напугало больше – эти шаги или тишина за закрытой дверью.
Он не знал, сколько прошло времени, когда дверь в комнату открылась. Сынмин вышел. Он был в простых черных трениках и темной футболке, подчеркивавшей мощь плеч и рук. Лицо было вымыто, но тени под глазами казались еще глубже. В руках он нес грубое серое одеяло и подушку без наволочки.
«Встань,» – сказал он тихо, но твердо. Чонин, превозмогая боль и скованность, поднялся. Сынмин кивнул в сторону маленькой комнаты направо – той, что была темной. «Там. Спи».
Комната оказалась крошечной. Почти пустой. Матрас на полу, покрытый каким-то потрепанным пледом. Стол. Стул. Пыль. Сынмин бросил одеяло и подушку на матрас.
«Туалет – там,» – он показал на дверь в конце коридора. «Воду пить – на кухне, из крана. Но если услышишь любой звук снаружи – хоть шаг, хоть скрип – ты сидишь тут тише воды, ниже травы. Понял? Никакого шума. Никакого света. Если высунешь нос отсюда без моего приказа – тебе пиздец. И мне тоже. Понял, ублюдок?»
Чонин кивнул, глотая комок в горле. Сынмин посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В его глазах не было жалости. Была лишь огромная тяжесть принятого решения и смутная, но жгучая ненависть – к нему, к себе, ко всему миру.
«И запомни, – голос Сынмина стал тише, но опаснее. – Если тебя найдут здесь… я даже не буду смотреть, как тебя прикончат. Я сам тебя убью первым. Чтобы ты не болтал. Чтобы не мучился. Чисто и быстро. Это лучше, чем то, что с тобой сделают. Так что сиди и не выебывайся».
Он развернулся и ушел, закрыв за собой дверь в свою комнату. Чонин остался один в темной каморке. Он опустился на матрас. Одеяло пахло пылью и чем-то чужим. Он укрылся, дрожа. Боль утихла до тупого, ноющего фона, но страх был живым, колючим комком под ребрами. Каждый шорох в доме, каждый звук с улицы заставлял его замирать, впиваться пальцами в одеяло. Он был в ловушке. В логове зверя, который спас его от смерти только для того, чтобы убить позже, если понадобится. Или чтобы убить себя вместе с ним.
Кто я? – снова пронеслось в пустой голове. Ответа не было. Только холод, боль, запах йода и чужая вонь на одеяле. И звук тяжелого дыхания за стеной – дыхания человека, который ненавидел его существование, но почему-то не смог нажать на спуск.
---
Утро пришло серое и промозглое. Свет, пробивавшийся сквозь грязное окно, завешенное тонкой ветхой тканью, едва рассеивал мрак в каморке. Чонин проснулся от кошмара – падение, земля, дуло автомата – и резкой боли во всем теле. Он лежал неподвижно, прислушиваясь. В квартире было тихо. Слишком тихо.
Его мучила жажда. И нужда. Туалет. Вспомнив указание Сынмина, он осторожно поднялся, каждый мускул протестовал. Открыл дверь. Коридор пуст. Дверь в комнату Сынмина закрыта. Чонин на цыпочках, прижимая рукой перевязанное плечо, двинулся к туалету. Маленькое, грязное помещение с облупившейся краской и ржавой сантехникой. Он сделал свои дела, помылся у крошечной раковины ледяной водой, с трудом избегая смотреть на свое избитое, бледное отражение в потрескавшемся зеркале.
На обратном пути его взгляд упал на кухню. Дверь была приоткрыта. Он заглянул. Пусто. На плите – пустая кастрюля. На столе – полбуханки того же серого хлеба, нож, кружка. Жажда сжала горло. Он вошел, налил воды из крана в кружку. Вода была ржавой, с металлическим привкусом, но он пил жадно. Потом отломил кусок хлеба. Жевал механически, стоя у стола.
Внезапно – скрип входной двери. Чонин замер, кусок хлеба застрял в горле. Сердце прыгнуло в глотку. Шаги в прихожей. Тяжелые, знакомые. Сынмин.
Он появился в дверях кухни. В камуфляжных брюках и черной футболке, волосы мокрые, как будто только умылся. На лице – ни тени удивления, только привычная усталость и холодная настороженность. В руках он нес сетку-авоську с какими-то консервами и картошкой.
«Я тебя не звал сюда,» – произнес он ровно, проходя мимо Чонина к плите. Поставил авоську на стол. «Ты что, идиот? Или тебе похуй на мои слова?»
«Я… я пил,» – прошептал Чонин, опуская глаза. Голос его был хриплым, слабым от неиспользования.
«Ага,» – Сынмин открыл шкафчик, достал еще одну кастрюлю. «И хлеб жрал. Без спроса». Он не смотрел на Чонина, его движения были резкими. «Запомни раз и навсегда: здесь ничего не твое. Ни вода, ни хлеб, ни воздух, которым дышишь. Ты здесь – хуже собаки. Собака хоть знает свое место и не срет где попало. Ты понял?»
Чонин кивнул, чувствуя, как горит лицо от стыда и унижения. Сынмин налил воды в кастрюлю, поставил на плиту. Достал из авоськи картошку, стал чистить ее большим ножом, сдирая кожуру толстыми полосами. Молчание повисло тяжелым грузом.
«Твоя рана,» – вдруг сказал Сынмин, не поднимая головы от картошки. «Гнойная?»
Чонин непонимающе посмотрел на свое плечо под самодельной майкой, которую натянул утром (она валялась на стуле в каморке, пахла потом, но была чище, чем его комбинезон). Бинты были чистыми, но под ними пульсировало.
«Не… не знаю,» – пробормотал он.
Сынмин бросил очищенную картошку в кастрюлю с водой. Положил нож. Подошел. Его движения были быстрыми, решительными. Он схватил Чонина за запястье здоровой руки, развернул к свету. Грубыми пальцами стал ощупывать повязку на плече, надавливая. Чонин застонал от боли.
«Горячая?» – спросил Сынмин.
«Да…»
«Дергает?»
«Да…»
«Гной будет,» – констатировал Сынмин, отпуская его руку. Он пошел обратно к плите, снова взялся за нож и другую картошку. «Позже перевяжу. С антибиотиком. Если сдохнешь от заражения – мне только проблемы».
Чонин стоял, не зная, что делать. Уйти? Остаться?
«Садись,» – не глядя, бросил Сынмин, указывая ножом на стул у стола. «Сил нет на тебя пялиться, как на привидение».
Чонин осторожно сел. Он наблюдал, как Сынмин чистит картошку. Руки у него были сильные, с жилистыми венами, но на костяшках – старые шрамы. Движения точные, без лишних жестов. Лицо в профиль – жесткий подбородок, резкая линия скулы, глубокие складки у рта. Человек-загадка. Человек-угроза.
«Почему?» – слово сорвалось с губ Чонина прежде, чем он осознал. Тихий, надтреснутый шепот.
Сынмин остановился. Нож замер над картошкой. Он медленно повернул голову. Темные глаза впились в Чонина. Не холодные сейчас. Горящие. Яростные.
«Почему что?» – голос был тихим, но в нем вибрировала опасность.
«Почему… вы меня не убили?» – Чонин не смог отвести взгляд. Ему нужно было знать. Даже если ответ убьет его сейчас.
Сынмин сжал рукоять ножа так, что костяшки побелели. Он смотрел на Чонина долго. Казалось, он снова видит его в лесу, окровавленного, испуганного, мочащегося от страха.
«Потому что ты – ошибка,» – наконец произнес он, отчеканивая каждое слово. «Моя личная, ебаная ошибка. Труп в лесу – это отчет. Просто. Чисто. А живой южанин с амнезией в моей квартире…» Он резко ткнул ножом в сторону Чонина, не угрожающе, а с бессильной яростью. «…Это пиздец. Это самоубийство. Для нас обоих. Но я…» Он замолчал, сжал губы. Глаза метнули искру чистейшей ненависти – к себе. «…Я не смог тогда нажать на спуск. И теперь я в этой дерьмовой яме по уши. И ты тоже. Так что не еби мне мозг вопросами. Просто сиди и не отсвечивай. Пока я не придумаю, как вытащить нас обоих из этого говна. Или пока мы оба не сдохнем. Всё понятно, Чонин?»
Он выкрикнул это имя – Чонин – как проклятие. И Чонин вдруг понял, что это имя. Его имя? Откуда Сынмин его знает? Он хотел спросить, но Сынмин уже резко отвернулся, с силой бросив очищенную картошку в кастрюлю. Разговор был окончен.
Чонин сидел на стуле, сжимая в коленях дрожащие руки. Имя. У него было имя. Ян Чонин. Оно не вызвало никаких воспоминаний. Ничего. Но оно было. Кусочек. Маленький, острый осколок его разбитого «я». И этот осколок ему подарил человек, который ненавидел его существование. Человек, который назвал его своей ошибкой и своей смертью.
Сынмин поставил кастрюлю на огонь. Вода зашипела. Он достал из авоськи консервную банку с непонятной маркировкой, стал открывать ее тем же ножом. Его спина была напряжена, плечи – каменными. В маленькой кухне пахло картошкой, металлом консервов и невысказанной яростью. И страхом. Страхом, который теперь был их общим, неразделимым грузом.