Глава 3: Осколки
Гной пошел на третий день. Жгучая, пульсирующая боль разбудила Чонина посреди ночи. Он лежал на матрасе в своей каморке, в поту, кусая кулак, чтобы не застонать. Каждое движение правой руки, каждый вдох отзывались адским огнем в плече. Под самодельной повязкой из чистых (относительно) тряпок, которые Сынмин сменил вчера, чувствовалось мерзкое, горячее распирание.
В квартире стояла мертвая тишина. Сынмин ушел вечером на «проверку периметра» – так он называл свои ночные вылазки, возвращаясь под утро с запахом холода, табака и чего-то металлического. Чонин знал, что крик может привлечь внимание соседей. Он сжимал зубы до хруста, слезы текли по вискам, смешиваясь с холодным потом. Не шуми. Не шуми. Или он придет и прикончит. Слова Сынмина висели дамокловым мечом.
Но боль была сильнее страха. Сдавленный стон вырвался, когда он попытался перевернуться на бок. Он замер, прислушиваясь. Тишина. Только собственное прерывистое дыхание и бешеный стук сердца в ушах. Он снова застонал, громче, не в силах сдержаться.
Щелчок замка. Шаги по коридору. Быстрые, тяжелые. Дверь в каморку распахнулась. В проеме, подсвеченный тусклым светом из кухни, стоял Сынмин. В черной форме, без куртки, лицо – маска напряжения и недосыпа. В руке – пистолет.
«Что, блядь?» – его голос был хриплым от сна или напряжения. «Я же сказал – тихо!»
«Плечо…» – выдохнул Чонин, сжимая здоровой рукой запястье больной руки. «Горит… Гной, кажется…»
Сынмин резко вздохнул, шагнул в комнату. Запах пота, боли и страха ударил ему в нос. Он щелкнул выключателем – тусклая лампочка под потолком озарила жалкую картину: Чонин, бледный как полотно, дрожащий, с лихорадочным блеском в глазах.
«Показывай,» – приказал Сынмин, убирая пистолет за пояс. Он присел на корточки рядом с матрасом. Его движения были резкими, но без прежней злобы – только холодная необходимость. Чонин с трудом приподнялся, с помощью Сынмина, который грубо дернул его за левое плечо. Тот начал разматывать тряпичные бинты. Когда последний слой сняли, Сынмин скривился. Рана на плече была воспаленной, края – красными, опухшими. В центре – желто-зеленый очаг, сочащийся густым, дурно пахнущим гноем.
«Черт. Запустил, идиот,» – пробормотал Сынмин. Он встал, вышел. Чонин слышал, как он роется в кухне. Вернулся с той же коробкой «аптечки», бутылкой водки (не медицинского спирта – обычной, дешевой), чистым (относительно) кухонным ножом и тряпками.
«Будет больно. Орать нельзя. Понял?» – Сынмин посмотрел на него прямо. В его глазах не было жалости, но была какая-то мрачная решимость. Чонин кивнул, губы дрожали. Сынмин налил водки на лезвие ножа, потом обильно – прямо на рану. Чонин вскрикнул, задрожал всем телом, когда спирт впился в открытую плоть.
«Держи его,» – Сынмин бросил Чонину свернутую в жгут тряпку. «В рот. Кусай». Чонин послушно засунул тряпку между зубов. Сынмин приставил острие ножа к краю нагноения. «Смотри в стену. Не дергайся».
Чонин уперся взглядом в трещину на грязной стене. Он видел, как тень руки Сынмина с ножом поднялась в периферии зрения. Потом – резкая, разрывающая боль. Острый металл вонзился в воспаленную плоть, резал, копался. Чонин завыл сквозь тряпку, тело выгнулось дугой, но Сынмин всей своей тяжестью придавил его левое плечо к матрасу, не давая двигаться. «Лежи, сука! Почти!» – его голос был напряженным.
Боль была нечеловеческой. Нож скреб по кости, выдавливал гной. Чонин плакал, давился тряпкой, мир плыл в кроваво-красных пятнах. Он чувствовал, как горячий гной и кровь хлещут по его груди, как пальцы Сынмина, липкие от выделений, снова наливают водку прямо в свежую дыру. Потом – тугая, давящая перевязка.
Когда все закончилось, Чонин лежал, обессиленный, весь в холодном поту, дрожа крупной дрожью. Тряпка выпала изо рта. Сынмин сидел рядом на корточках, вытирая окровавленный нож о тряпку. Его дыхание тоже было учащенным. Он смотрел на свою окровавленную руку, потом на изможденное лицо Чонина.
«Не сдохнешь,» – констатировал он глухо. «Рана чистая теперь. Антибиотики дам». Он встал, потянулся. В его движениях была какая-то странная опустошенность. «Убирай тут. Запах дерьма и страха». Он кивнул на запачканные тряпки, на лужу гноя и крови на матрасе и полу.
Чонин не мог пошевелиться. Он только смотрел на Сынмина, на этого человека, который только что причинил ему адскую боль, но, возможно, спас жизнь. В глазах Сынмина он увидел не ярость, а что-то другое. Глубокую усталость. Отражение собственной боли. Или что-то еще?
«Почему?» – снова сорвалось с губ Чонина, тихо, как выдох. «Почему ты… все это делаешь? Мог бы просто бросить умирать. Или пристрелить».
Сынмин замер у двери. Он не обернулся. Его плечи напряглись. «Потому что ты – моя ошибка,» – повторил он как мантру, но голос звучал уже без прежней злобы. Плоско. «И я… не умею просто бросать ошибки умирать. Даже если они того заслуживают». Он вышел, закрыв за собой дверь.
Чонин лежал, слушая, как Сынмин моет руки на кухне, швыряет что-то. Боль утихла до терпимой тупой пульсации. Он смотрел на забинтованное плечо. На грязь вокруг. На свою дрожащую руку. Ошибка. Он был ошибкой для этого человека. Но ошибкой, которую тот почему-то не мог бросить. Как не бросил тогда в лесу.
---
Антибиотики Сынмин принес на следующий день – несколько мутных капсул в бумажке. «Три раза в день. Глотай». Чонин послушно глотал их, запивая ржавой водой. Лихорадка спала. Боль уходила. Он начал потихоньку передвигаться по квартире, стараясь быть тише мыши. Сынмин почти не разговаривал с ним. Он приходил, уходил, иногда приносил еду – ту же картошку, кашу, консервы. Иногда пил водку за кухонным столом, уставившись в одну точку, лицо – каменная маска. Его присутствие висело в квартире тяжелой, напряженной тенью.
Однажды вечером, когда Сынмин снова сидел за столом, раскуривая самокрутку (дешевый, едкий табак), Чонин осмелился сесть напротив. Он не ел, просто сидел, глядя на свои руки. Тишина была гнетущей.
«Я помню… звук,» – вдруг сказал Чонин, не поднимая глаз. Голос был тихим, неуверенным. «Ветра. Сквозь стропы. И… и часы. Тиканье. Очень громкое».
Сынмин выпустил струйку дыма. Не глядя на него. «Часы?»
«Да. На моей руке?» – Чонин посмотрел на свое пустое запястье. «Или… где-то рядом?» Он поморщился, пытаясь поймать ускользающий образ. «Дорогие. Тяжелые. Отец…» – он замолк. Слово «отец» повисло в воздухе, странное и чужое, не вызвавшее ни одного образа.
«Твой отец – большой человек,» – глухо сказал Сынмин, глядя на тлеющий конец самокрутки. «В Юге. Ищет тебя. Весь мир, наверное, ищет наследника Ян Чонина». В его голосе не было ни зависти, ни уважения. Только констатация факта.
Чонин почувствовал укол. Наследник. Значит, он был кем-то. И его ищут. Но почему это знание не приносило облегчения? Только новую волну страха. Его ищут там. А он здесь. В ловушке.
«А ты?» – спросил Чонин, рискуя. «У тебя… была семья?»
Сынмин замер. Дым перестал выходить из его губ. Он медленно поднял глаза. В них не было привычной ярости. Была пустота. Глубокая, мертвая пустота, страшнее любого гнева.
«Была,» – одно слово, отчеканенное ледяным молотом. Он встал, резко отодвинув стул. «Спи. И не лезь, куда не просят». Он ушел в свою комнату. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Чонин сидел один за кухонным столом, глядя на оставшуюся самокрутку в пепельнице. Он понял. Это была его боль. Его пропасть. Так же глубокая, как его собственная пустота. Два сломанных человека. В одной разбитой квартире. На краю пропасти.
---
Напряжение росло снаружи. Чонин чувствовал это по возвращениям Сынмина. Он приходил все мрачнее, напряженнее. Чаще заглядывал в окно, прислушивался к звукам с улицы. Однажды он принес старый, видавший виды транзисторный приемник. Включил его тихо, на кухне. Сквозь шипение и треск пробивались обрывки официальных голосов, маршей, призывов к бдительности. Сынмин слушал, сидя за столом, лицо – непроницаемая маска, но пальцы нервно барабанили по столешнице.
«Что-то… происходит?» – осторожно спросил Чонин, стоя в дверях.
Сынмин резко выключил приемник. «Облавы. По всему сектору. Ищут кого-то. Или что-то». Он посмотрел на Чонина. Взгляд был тяжелым. «Твои фотографии, наверное, уже здесь. Если не везде».
Ледяной комок страха сжал горло Чонина. «Что… что мы будем делать?»
«Мы?» – Сынмин усмехнулся, беззвучно, безрадостно. «Я пока не знаю, что я буду делать. Сиди и не высовывайся. И молись, чтобы твоя физиономия не попала в руки не тем людям».
На следующий день Сынмин ушел раньше обычного. Чонин сидел в своей каморке, прислушиваясь к каждому звуку за окном, за дверью. Страх был его постоянным спутником. Он пытался вспомнить что-то еще. Часы. Тиканье. Высоту. Ветер. И… и чувство тоски. Огромной, всепоглощающей тоски, которая была еще до падения. Почему?
Шаги на лестнице. Быстрые, легкие. Не Сынмин. Чонин замер, сердце ушло в пятки. Шаги остановились у их двери. Звонок. Резкий, настойчивый.
Чонин вжался в стену, затаив дыхание. Не шуми. Не шуми.
Звонок повторился. Потом – стук. Не в дверь Сынмина, а в его каморку! Легкий, но настойчивый.
«Санчонним? Это я, Феликс!» – голос за дверью был молодой, нервный. «Откройте, срочно!»
Феликс? Механик? Лояльный Сынмину? Чонин помнил, как Сынмин упоминал это имя. Но доверять? Он не шевелился.
«Санчонним, я знаю! Я видел!» – шепот за дверью стал громче, отчаяннее. «Откройте, ради всего святого! Они идут!»
Они. Слово, как удар ножом. Чонин подполз к двери, прижался ухом. «Кто… кто идет?»
«Охранка! Капитан Бан Чан!» – голос Феликса дрожал. «Откройте! Я не причиню зла, клянусь! Я друг Сынмин-санчоннима!»
Чонин колебался секунду. Друг? Или ловушка? Но в голосе была искренняя паника. Он медленно, со скрипом отодвинул засов (Сынмин поставил его изнутри после случая с гноем) и приоткрыл дверь на щель.
В щели мелькнуло испуганное, заросшее рыжеватыми волосами лицо парня лет двадцати с небольшим, в замасленной робе механика. Глаза – огромные, испуганные.
«Вы… вы живой,» – прошептал Феликс, заглядывая в каморку. «Он вас прячет… Боже, он спятил…»
«Что случилось?» – спросил Чонин, приоткрывая дверь чуть шире.
«Джисон… Связист Джисон… Он что-то словил в эфире. Шум. Странный сигнал неделю назад, в районе… где вас нашли. Он параноик, он копал. Нашел обломки вашего… параплана? Что-то цветное в овраге. И… и следы. Следы Сынмин-санчоннима. Он понес это капитану Бан Чану». Феликс говорил быстро, захлебываясь. «Бан Чан – он как стервятник. Он что-то подозревал давно. Он дал команду на обыск. Сюда. Сейчас. Они уже идут!»
Холодный ужас окатил Чонина с головы до ног. Обыск. Здесь. Сейчас. Он оглянулся на свою жалкую каморку. Спрятаться? Негде. Шкаф? Слишком маленький. Под кроватью? Просвет слишком большой.
«Сынмин… где Сынмин?» – его голос сорвался.
«Его вызвали к командиру. Это ловушка! Чтобы его здесь не было!» – Феликс схватил Чонина за рукав. «Слушайте! У меня гараж на окраине. Старый ангар. Там можно спрятаться! Быстро! Пока они не пришли!»
Чонин колебался. Бежать? С незнакомым человеком? В неизвестность? Но оставаться – смерть. Или пытка, а потом смерть.
Шаги внизу. Громкие. Несколько пар. Голоса. Грубые.
«Они здесь!» – Феликс ахнул, глаза округлились от паники. «Бежим! Через черный ход! Быстро!»
Он потянул Чонина за руку. Чонин, не раздумывая больше, выскочил в коридор. Феликс, пригнувшись, рванул к дальней стене кухни, к неприметной двери, заваленной ящиками. Он отшвырнул ящики, открыл дверь – за ней был узкий, темный проход, пахнущий сыростью и мышиным пометом. Лестница вниз.
«Иди! Вниз! Во двор! Я за вами!» – прошипел Феликс, подталкивая Чонина.
Чонин бросился в темноту, спотыкаясь на крутых ступенях. Сверху, из квартиры, уже донеслись громкие удары в дверь, голос: «Ким Сынмин! Открывай по приказу капитана!»
Сердце бешено колотилось. Он выскочил во двор – грязный, заваленный хламом. Феликс выскочил следом, захлопнул дверь черного хода.
«Сюда!» – он рванул вдоль стены дома, в переулок. Чонин бежал за ним, боль в плече и боку вспыхнула с новой силой, но страх гнал вперед. Они нырнули в лабиринт задворков, мимо ржавых гаражей, кучек мусора. Где-то сзади, у подъезда Сынмина, раздались крики, грубые команды. Облава началась.
Феликс, задыхаясь, остановился у огромных, ржавых ворот какого-то полуразрушенного ангара. Достал ключи, руки дрожали. «Быстрее… быстрее…» – бормотал он, вставляя ключ. Замок поддался со скрипом. Он распахнул одну створку ворот ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, втянул за собой Чонина и захлопнул.
Темнота. Запах машинного масла, бензина, пыли и старого железа. Феликс прислонился к воротам, слушая. Снаружи пока было тихо.
«Боже… боже…» – он плакал, вытирая лицо грязной рукой. «Он убьет меня… Сынмин-санчонним убьет меня за это…»
«За что? За то, что спас?» – спросил Чонин, тоже прислонившись к холодной металлической стене, пытаясь перевести дух.
«За то, что знал!» – Феликс всхлипнул. «Я… я видел, как он нес тебя в тот вечер. В грузовике. В гараже. Я не спал, возился с мотором. Я видел твое лицо… Я догадался… И ничего не сказал». Он посмотрел на Чонина, глаза полные слез и ужаса. «Я его друг… я должен был донести… но я… я не смог. А теперь… теперь все кончено».
Шум мотора снаружи. Грубый, ревущий. Феликс вжался в ворота. «Они… они ищут…»
Но мотор приближался. И остановился прямо у ворот ангара. Двери машины хлопнули. Шаги. Один человек. Тяжелые, уверенные. Удары кулаком по воротам.
«Феликс! Открывай! Это я!»
Голос Сынмина. Хриплый, полный неконтролируемой ярости.
Феликс вздрогнул, как от удара током. Он посмотрел на Чонина с немым вопросом: предатель? Или…? Дрожащими руками он отодвинул засов, приоткрыл створку ворот.
На пороге стоял Сынмин. Без головного убора, волосы в беспорядке, лицо – искаженное бешеным гневом. На нем была полная выкладка – автомат, разгрузка. За спиной – объемистый вещмешок. Его глаза метали молнии, сначала на Феликса, потом на Чонина, стоящего в глубине ангара.
«Ты… ты долбаный идиот!» – Сынмин шагнул к Феликсу, схватил его за грудки робы, приподнял, встряхнул так, что у того затрещали зубы. «Что ты наделал?! Ты привел его сюда?! Сюда, где первым делом придут?!»
«Они… они уже были у тебя!» – захлебнулся Феликс. «Я спас его!»
«Спас? Ты подписал нам всем смертный приговор!» – Сынмин швырнул Феликса от себя. Тот упал на бетонный пол. Сынмин повернулся к Чонину. Его взгляд был страшен. «А ты? Ты пошел с первым встречным? Ты совсем, блядь, без мозгов?»
«Он сказал… они идут…» – начал Чонин, отступая под этим взглядом.
«Они идут сюда!» – проревел Сынмин, указывая пальником в сторону гаража. «Потому что Джисон – не просто параноик! Он гений! Он вычислил сигнал маячка!»
«Маячка?» – Чонин не понял.
«На твоей цепочке, кретин!» – Сынмин шагнул к нему, грубой рукой вытащил из-под ворота майки тонкую цепочку с тем самым технологичным кулоном. «Нашел в лесу! Думал, просто безделушка! А это, блядь, маяк! Слабый, но он есть! Джисон его вычислил! И Бан Чан знает! Знает, что ты здесь, в этом районе! И теперь он обыщет каждый сраный гараж! Начал с моей квартиры – не нашел. Теперь придет сюда!»
У Чонина похолодело внутри. Маяк. Его отец искал его. И нашел. Только не его, а его могильщиков.
«Что… что делать?» – прошептал Феликс, поднимаясь с пола, вытирая кровь с разбитой губы.
Сынмин огляделся по ангару. Его взгляд упал на дальний угол. Там, под брезентом, угадывались очертания чего-то большого. Не машины.
«Что там?» – спросил он резко.
«Старый Ан-2… «Кукурузник», – ответил Феликс. «Хозяин бросил, когда границу ужесточили. Я… я его подправляю иногда. Для себя. Мечтал…» – он махнул рукой.
Сынмин подошел к брезенту, дернул его. Под тканью открылся фюзеляж старенького, потрепанного биплана. Желтой краски. Деревянный пропеллер.
«Летит?» – спросил Сынмин, пробуя пальцем лопасть винта.
«В теории…» – неуверенно сказал Феликс. «Двигатель заводился месяц назад… Но топлива… и куда? Граница… ПВО…»
Сынмин повернулся к ним. В его глазах горел огонь безумия. Или отчаяния. Или решимости.
«Юг,» – сказал он коротко. «Через горы. Низко. Очень низко. Шанс – один на миллион».
«Это самоубийство!» – ахнул Феликс.
«А остаться – гарантированная смерть!» – рявкнул Сынмин. «Ты в деле, Феликс? Или тебе тут нравится?»
Феликс посмотрел на старый самолет, потом на Сынмин, на Чонина. Он сглотнул. Кивнул. «В деле. Черт с вами. Умирать, так с музыкой».
«Тогда заправляй. Быстро. Все, что есть. И ищи карты. Любые». Сынмин повернулся к Чонину. «А ты… снимай эту цепочку. Сейчас же».
Чонин с трудом расстегнул крошечный замок, снял цепочку с кулоном. Сынмин выхватил ее, огляделся, швырнул в открытый бак с отработанным маслом. Маячок утонул в черной жиже.
«Теперь… теперь мы просто призраки,» – сказал Сынмин, глядя на масляную поверхность. «И у нас есть один шанс. Один. Пока Бан Чан не перекрыл все дороги и небо». Он посмотрел на Чонина. В его глазах не было ненависти. Была только страшная, всепоглощающая решимость идущего на смерть. «Ты готов, Ян Чонин? К полету в никуда?»
Чонин посмотрел на старый самолет. На Феликса, суетящегося у баков с канистрой. На лицо Сынмина, освещенное тусклым светом через щели в ангаре. Он не помнил, кто он. Но он знал, что хочет жить. И этот безумный шанс – был единственным.
«Да,» – сказал он тихо, но твердо. «Готов».
Снаружи, вдалеке, завыли сирены. Облава расширялась. Их время истекло.