Глава 4
Глава 4: Чужие Небеса
Двигатель «Кукурузника» ревел, как раненый зверь, выжимая последние силы из изношенных цилиндров. Биплан трясло так, что казалось, он развалится на куски в следующее мгновение. Чонин вцепился в края сиденья второго пилота, костяшки пальцев белые от напряжения. Каждый порыв ветра, каждое попадание в воздушную яму заставляло его сердце останавливаться. Он видел только спину Сынмина – напряженные плечи под грязной камуфляжной курткой, руки в перчатках, мертвой хваткой сжимающие штурвал. Они летели в кромешной тьме, ниже верхушек гор, которые вырисовывались чудовищными черными тенями по обе стороны. Иногда внизу мелькал редкий огонек – крошечный поселок или сторожевой пост. Каждый раз Сынмин резко менял курс, вжимаясь в кресло, заставляя древний самолет визжать от перегрузки.
«ПВО…» – сквозь рев двигателя и вой ветра Сынмин крикнул, не оборачиваясь. Его голос был хриплым от адреналина и усталости. «Если засекут… светлячками станем…»
Чонин только кивнул, хотя Сынмин этого не видел. Он чувствовал липкий холодный пот на спине, под тонкой, пропахшей бензином и страхом одеждой, которую дал Феликс. Мысли путались. Обрывки прошлого – лицо отца? Огромный кабинет? – смешивались с кошмаром настоящего: гнойная рана, ледяные глаза Сынмина над дулом, запах дешевой водки и крови. Он был разорванным существом, летящим в никуда на крыльях ржавого чуда.
Внезапно впереди, в черноте, появилась тонкая нить огней. Прямая, как стрела. Граница. А за ней… другая тьма. Но иная. Без давящей тяжести.
«Держись!» – рявкнул Сынмин и резко потянул штурвал на себя. Старый Ан-2 с скрежетом полез вверх, набирая высоту, чтобы перевалить через последний горный хребет перед демилитаризованной зоной. Стрелка альтиметра прыгала. Двигатель захлебывался, вибрация стала невыносимой. Чонин стиснул зубы, чтобы не закричать. Казалось, крылья вот-вот отвалятся.
Они перевалили. И тут же Сынмин снова бросил самолет в пике, почти цепляя колесами за верхушки редких сосен. Огни границы остались позади и слева. Они были на южной стороне. Теоретически. В зоне, где любой неопознанный объект – мишень.
«Теперь… просто летим… пока топливо… или пока не собьют…» – Сынмин выдохнул, и в его голосе впервые за все время прозвучала не ярость, а ледяная, опустошающая усталость.
Часы, отмеряемые ревом двигателя и собственным бешеным сердцебиением, тянулись вечность. Небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь грязно-серыми тонами. Топливный датчик давно показывал ноль. Двигатель работал на парах, с перебоями, кашляя и чихая. Чонин молился всем богам, которых не помнил, чтобы они просто упали в поле, а не разбились о скалы или не попали под радар.
И тогда впереди, в предрассветной дымке, он увидел огни. Много огней. Не редкие точки сторожевых вышек, а россыпь, цепочку, сливающуюся в море света. Город. Большой город.
«Инчхон…» – прошептал Сынмин, как будто увидел мираж. «Должны быть… Аэропорт…»
Он стал снижаться, но не к яркому скоплению огней международного аэропорта, а к темным пятнам на окраине – к маленькому, полузаброшенному аэродрому для кукурузников и частной авиации. Двигатель захлебнулся в последний раз и заглох. Наступила оглушительная, жуткая тишина, нарушаемая только свистом ветра в расшатанных стойках и лязгом шасси. Они планировали, тяжело, неуклюже.
«Тормоза… почти нет…» – скрипнул Сынмин, изо всех сил давя на педали. Полоса приближалась слишком быстро. Старый Ан-2 с грохотом ударился колесами о бетон, подпрыгнул, проскрежетал, заваливаясь на одно крыло. Чонин врезался головой в приборную панель. Мир померк. Последнее, что он услышал, был дикий скрежет металла и сдавленное ругательство Сынмина.
---
Сознание вернулось волнами. Сперва – запах. Резкий, химический. Дезинфекция. И… пыль? Потом – звук. Монотонный писк аппаратуры. Шаги. Голоса. Незнакомые. Говорили на корейском, но южном диалекте. Мягче. Быстрее.
Чонин открыл глаза. Ослепительно белый потолок. Капельница. Мягкая кровать. Он лежал в чистой, почти стерильной палате. Одноэтажной. Через окно лился солнечный свет. Тишина. Мир. Без рева двигателя. Без страха.
Паника схватила его за горло. Сынмин! Он попытался приподняться. Больно. Голова гудела, тело ныло.
Дверь открылась. Вошел человек. Высокий, подтянутый, в безупречном темно-сером костюме. Лицо… знакомое? Резкие черты, седина у висков, холодные, оценивающие глаза за тонкими стеклами очков. В них не было ни капли тепла. Только расчет. И… облегчение? Микроскопическое.
«Чонин,» – голос был ровным, властным, без тряски. «Наконец-то».
Отец. Слово пришло само. Ян Минхо. Глава «Тэян Электроникс». Царь и бог в своем мире. И его позорный, потерянный сын.
«Где…» – голос Чонина скрипел, как несмазанная дверь. «Где… он?»
Отец нахмурился, как будто услышал что-то неприличное. Подошел к кровати, поправил идеально завязанный галстук.
«Твой… спутник?» – слово «спутник» прозвучало с легкой, но отчетливой насмешкой. «Жив. Контузия, пара сломанных ребер. Рядом. Под охраной». Он сделал паузу, изучая лицо сына. «Ты понимаешь, какой хаос устроил? Искали тебя везде. Потом этот… сигнал. Слабый, но он был. Пока не пропал. Потом сообщение о падении старого самолета под Инчхоном. И вот ты. Весь в грязи и крови. С перебежчиком с Севера».
«Он не перебежчик!» – вырвалось у Чонин. «Он… он спас меня!» Голос сорвался на крик, вызвав приступ кашля.
Минхо Ян подождал, пока кашель стихнет. Его лицо оставалось непроницаемым.
«Он офицер разведки Корейской Народной Армии, Чонин,» – произнес он ледяным тоном. «Это автоматически делает его либо шпионом, либо перебежчиком. И в любом случае – проблемой. Огромной проблемой».
«Он спас мне жизнь!» – повторил Чонин, чувствуя, как слезы бессилия подступают к глазам. «Они… они убили бы меня там!»
«Возможно,» – равнодушно согласился отец. «Но здесь другая реальность. Реальность законов, политики и репутации. «Тэян» не может быть связан со скандалом о похищении наследника северным шпионом. Или о его бегстве с этим… солдатом. Пресса сожрет нас заживо. Акции рухнут».
Чонин смотрел на отца. На этого безупречного, холодного человека. Страх перед облавами, боль от ножа Сынмина, рев двигателя – все это казалось сейчас более реальным, чем этот стерильный мир и расчетливые слова.
«Что… что вы сделали с ним?» – спросил он, боясь ответа.
«Пока? Лечит переломы. Под присмотром. Мои люди контролируют клинику. Полиция… пока не в курсе деталей. Только факт падения частного самолета с двумя лицами на борту. Один – пропавший наследник Ян. Второй… пока – «неопознанное лицо с травмами». Отец снял очки, протер линзы платком. «У нас есть небольшое окно. Чтобы оформить все… цивилизованно».
«Цивилизованно?» – Чонин почувствовал тошноту.
«Для тебя,» – отец положил на тумбочку толстую папку. «Новые документы. С чистого листа. Паспорт. Водительские права. Медицинская страховка. История болезни – амнезия после травмы, долгое лечение в частной клинике в Швейцарии. Никакого Севера. Никакого плена. Никакого… солдата».
Чонин уставился на папку, как на ядовитую змею. «А для него?»
Минхо Ян вздохнул, снова надел очки. Его взгляд стал жестким. «Для него – выбор. Очень ограниченный. Вариант первый: он – перебежчик. Ищет политического убежища. Тогда – долгие, унизительные допросы в НИС. Годы проверок. Публичный скандал, в который будет вплетено и твое имя. Имя «Тэян». Вариант второй…» – отец сделал паузу. «Он исчезает. Получает новые документы. Совершенно другие. Исчезает из Кореи. Навсегда. В какую-нибудь страну, где его прошлое не представляет интереса. Где он может тихо сгинуть. Без связей с нами».
«Вы… вы хотите его вышвырнуть?» – прошептал Чонин. После всего. После леса, гноя, безумного полета?
«Я хочу сохранить моего сына и мою компанию от уничтожения,» – холодно парировал отец. «Он – угроза. Для тебя. Для меня. Для всего, что у нас есть. Его прошлое – это клеймо. И оно запачкает тебя навсегда, если его не отрезать. Чисто. Быстро. Без лишнего шума».
«Он спас меня!» – в третий раз выкрикнул Чонин, но теперь в его голосе звучала не только ярость, но и отчаяние. Он чувствовал всю тяжесть системы, в которую попал. Системы, которую олицетворял его отец.
«И за это он получит шанс на жизнь,» – сказал Минхо Ян. «Тихий. Незаметный. Вдали от всего. Это больше, чем он заслуживает, учитывая его… профессию». Он подошел к двери. «Отдыхай. Тебе нужно восстановиться. Документы изучи. Решение за тобой. Но помни: любой другой путь – это конец. Для вас обоих. По-разному, но конец».
Отец вышел, оставив Чонина одного в роскошной, тихой палате. Солнечный свет казался вдруг враждебным. Он посмотрел на папку с документами. На новую жизнь. Без прошлого. Без памяти. И без человека, который был единственной нитью к тому, что он пережил. К тому, кем он стал в аду.
Он сорвался с кровати, игнорируя головокружение и боль. Дверь палаты не была заперта. Коридор был пустым, тихим. «Рядом», сказал отец. Он шел, шатаясь, держась за стену. Следующая дверь. Такая же. Он толкнул ее.
Сынмин лежал на кровати, похожей на его. Лицо – в синяках, один глаз заплыл. Грудь туго перебинтована. Руки поверх одеяла – сильные, но теперь беспомощные. На запястье одной – наручники, пристегнутые к металлическому поручню кровати. Рядом, в кресле, дремал крупный мужчина в темном костюме – охранник отца. Он открыл глаза, увидел Чонина, нахмурился, но не встал. Видимо, получил указания.
Сынмин тоже открыл глаза. Темные, глубокие. Усталые. Без ярости. Без льда. Пустые. Он посмотрел на Чонина. На его больничную одежду. На синяк на лбу. Молчал.
«Сынмин…» – прошептал Чонин, подходя ближе. Охранник насторожился.
«Жив,» – хрипло произнес Сынмин. Голос был чужим. Сломанным. «Рай, да?» – он кивнул в сторону окна, за которым виднелись ухоженные газоны частной клиники. В его тоне не было злобы. Была лишь горькая, бездонная ирония.
«Отец… он говорит…» – Чонин не знал, как начать. Как сказать, что свобода, за которую они заплатили кровью и страхом, оказалась новой клеткой? Более красивой, но клеткой.
«Знаю,» – перебил его Сынмин. Он закрыл глаза. «Слышал. Стены тонкие». Он открыл глаза снова. Смотрел куда-то мимо Чонина, в стену. «Он прав. Я – мусор. Радиоактивный мусор. От которого надо избавиться. Чисто. Быстро». Он попытался пошевелиться, металл наручников звякнул. «Новые документы… где-нибудь в джунглях. Или в пустыне. Лучше, чем расстрел. Или тюрьма». Он усмехнулся, криво, больно. «Свобода, блядь. Вот она».
«Я не позволю!» – вырвалось у Чонин. «Ты спас меня! Я…»
«Ты что?» – Сынмин посмотрел на него прямо. В его взгляде была невыносимая усталость. «Спасешь меня? Сын миллиардера? От системы? От своего отца?» Он покачал головой. «Не будь идиотом, Чонин. Ты едва себя спасти смог. А я… я уже мертв. Просто еще не упал». Он отвернулся к стене. «Иди. Забирай свою новую жизнь. Забудь лес. Забудь гной. Забудь старый самолет. И забудь меня. Это… это единственный выход».
Охранник встал. «Вам пора, господин Ян. Вам нужен отдых».
Чонин стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на спину Сынмина. На наручники. На синяки. На человека, который был его адом и его спасением. Кусочек его потерянной, страшной, но реальной жизни. От которой теперь требовали отказаться. В обмен на чистые, красивые документы и тихое забвение.
«Я не забуду,» – прошептал он так тихо, что, возможно, Сынмин и не услышал. «Ничего не забуду».
Он вышел из палаты. В своем чистом, мягком халате. С новым именем на губах. И с разбитым сердцем, в котором смешались гной из плеча и запах бензина из ангара, ледяные глаза над дулом и ярость Сынмина, когда тот резал ножом его рану. Он шел по тихому, стерильному коридору к своей новой, красивой клетке, чувствуя себя предателем. И понимая, что Сынмин прав. Они оба были в ловушке. Просто стены у них были разные. И документы – тоже.