Heartache

Сколько времени прошло? Минута? Десять? Час?

Ноги трясутся и становятся ватными, пока ещё более сильно трясущиеся руки опираются на край раковины в школьном туалете. Крупные гроздья слёз вновь наворачивались, стекая по белоснежным щекам вниз, оставаясь на худи тёмными пятнами. Тёмно-фиолетовые пряди налипали на влажные щёки, пока очередные сверкающие хрустальные капли текли из глаз и разбивались то об пол, то об раковину.

Глубокий вдох, глубокий выдох. Всё как когда-то говорил врач. От одного до десяти. Один, два, три...

Не получается.

Юноша отшатывается от раковины и громко всхлипывает, оседая на пол. Он закрывает лицо ладонями и тщетно старается восстановить дыхание, как его учил психотерапевт, однако ничего не помогает. Вряд ли бы и помогло. Холод кафеля греет, поскольку тело парня холоднее. Он кладёт уставшую голову на колени, шмыгая носом и утирая слёзы рукавом худи.

Парень просидел в такой позе около пяти минут, после чего, плавно поднявшись, вновь подошёл к зеркалу и оглядел себя, рассматривая заплаканные аметистовые глаза, что казались такими тусклыми, будто бы какая-то выцветшая старая наклейка.

Дверь по левую руку от Скарамуччи заскрипела, поэтому парень опустил голову, чтобы его красных глаз не было видно никому. Раздались чужие медленные шаги, которые сначала были размеренными, но затем вошедший остановился возле юноши.

Послышалось шуршание чей-то одежды, и перед лицом Скарамуччи возникло лицо Тартальи, с усердием вглядывающееся в знакомые ему черты.

— Скарамучча? — слышать своё имя с уст ровесника крайне непривычно. — Ты что, плакал?

Брюнет скрипит зубами, играет желваками, а после закусывает губу, смотря в пустоту. Его пробирает злость, негодование, отчаяние и желание оттолкнуть от себя со всей силы надоедливого одноклассника.

— У меня аллергическая реакция, — врёт очень правдоподобно.

Тарталья выпрямился, встав рядом и скрестив руки на груди.

— Что-то я не видел, чтобы такие заплаканные глаза были у кого-то от аллергической реакции, — он вновь наклонился к юноше, изучая своими лазурными глазами его лицо. — Ты себя в зеркало-то видел? У тебя не аллергическая отёчность, а из-за пролитых слёз.

Юноша оскорблённо фыркает и отмахивается от собеседника, как от назойливой мухи. Такое ощущение, что весь мир решает поиздеваться над ним в один момент, сослав рыжую бестолочь и проницательного учителя на голову брюнета. Тонкие белые пальцы зарываются в волосы и перебирают их с три секунды. Скарамучча опускает руку и смотрит в лазурные глаза собеседника.

— Отвяжись. Ради своей же безопасности.

Он невольно скалится и с особой злобой испепеляет взглядом Тарталью, что поёжился и дёрнулся, потерев свою руку.

— Ты не думал, что тебе, может, нужна помощь? — Аякс делает один шаг вперёд. — Я могу тебе помочь, чем смогу. У меня много связей среди врачей, в том числе психологов, психотерапевтов...

Брюнет гневно рычит и подрывается с места, подходя к однокласснику очень близко, сквозь вновь текущие слёзы стараясь рассмотреть нахальное лицо напротив.

— Мне не нужна помощь. Я хочу одиночества, больше ничего. Мне никто не нужен. Понимаешь? Никто.

Аякс тушуется, делая теперь шаг назад.

— Я не менее упрям, чем ты, а потому считаю, что помощь тебе необходима, — он делает глубокий вдох и опускает взгляд. — Наверное, просто не от меня, — его голос на последнем слове будто бы дрогнул от досады и тоски.

Скарамучча резким движением стирает мокрые дорожки с щёк, подлетая к раковине, открывая воду и оплёскивая своё лицо ледяной водой, наспех стряхивая капли и покидая злосчастный школьный туалет.

***

Снег беспрестанно валил за окном, обсыпая всё вокруг белоснежными хлопьями, покрывая этим тонким зимним одеялом. Тонкие ветки заиндевели, покрываясь белой морозной корочкой, создающей впечатление, будто деревья вокруг стали хрустальными. Природа засыпает, тихо прикрывая себя снегом, наслаивая его всё больше и больше, чтобы впоследствии согреться под целым пуховым снежным одеялом. Разве это не романтично?

«Ещё как романтично», — считает Кадзуха, смотря как очередные снежинки летят мимо окна, покрытого лёгким инеем, узор которого был завораживающе красивым, особенно волшебным. Козырёк окна, собравший на себе пригоршню снега, привлекал к себе взгляд. Учитель потянулся к оконной ручке и опустил её, открывая створку и высовывая свою светлую макушку наружу. Морозный воздух обдал щёки и нос: Кадзуха поёжился и шмыгнул один раз, наслаждаясь холодом и зимней вечерней красотой.

Скарамучча к нему не пришёл днём после уроков. Это было ожидаемо, однако досадно. Бессовестно было бы давить на морально разбитого юношу, тем самым издеваясь над его испорченной психикой. Каэдэхара с тяжестью выдохнул, отпрянув от окна и плотно закрыв его, потерев себя руками от резко накатившего холода. Мужчина начал поправлять свой хвост, когда услышал позади себя тихое копошение и покашливание. Он сразу обернулся, замечая в прибывшем как раз того, о ком он только что думал.

— Скарамучча? — глаза преподавателя излучают теплоту и добро, как и всегда. — Я уж подумал, что ты не придёшь. Впрочем, я бы тебе ничего не выказал за то, что ты бы не пришёл: это твоё дело.

Юноша поджал губы и поднял брови, аккуратно ставя свои вещи на парту, садясь рядом с ними. Кадзуха подошёл ближе и сел напротив ученика, с заботой оглядывая небольшую фигурку напротив себя.

— Как ты сегодня себя чувствовал? Я не слишком на тебя надавил?

Брюнет чуть оживился, медленно качая головой в жесте отрицания.

— Было плохо поначалу, но я достаточно быстро пришёл в себя. Наверное, очевидно, что я привык так делать.

Кадзуха понимающе кивает, потягиваясь за своим очередным кофе в стаканчике и отпивая любимый напиток.

Скарамучча сощурился, холодным взглядом очерчивая картонный стаканчик.

— Могу я задать вопрос?

Блондин энергично махает рукой в жесте согласия.

— Почему вы постоянно пьёте кофе? — брюнет чуть свёл брови к переносице, анализируя поведение учителя.

Кадзуха замешкался, почёсывая свой затылок. Его лицо сперва омрачила растерянность, быстро сменившаяся любопытством.

— Давай небольшую сделку? — он вытягивает указательные пальцы вперёд, приложив кисти рук друг к другу. — Я тебе расскажу про кофеиноманию, а ты мне что-нибудь про себя. Идёт? — теперь уже разогнутая рука протягивается к юноше, в пригласительном жесте призывая её пожать.

Скарамучча, склонив голов набок и внимательно осмотрев ладонь напротив, неспеша потянулся пожать её в ответ и легко сжал чужую тёплую руку, утвердительно махнув ей вверх и вниз.

— Так, хорошо, — Кадзуха немного прокашливается, наклоняясь чуть вперёд. — В общем, у меня хронический недосып. Я бы не назвал это чем-то чересчур критичным, однако неприятным. Постоянная усталость, частые выгорания... Такое себе. Помимо этого, ещё и привыкание к кофеину раздражает, — не отдавая себе отчёта, учитель потянулся за стаканчиком, отпивая из него побольше и возвращая на место. — Всё как у наркотически зависимых, только с кофеином: всё начинается с малого — например, с латте, — а заканчивается чем-то сильнодействующим, как эспрессо. Я себя ограничиваю американо, только вот понимаю, что делаю себе хуже. Мне только спать сильнее хочется, — преподаватель поправил свою выпавшую из пучка прядь. — Но, впрочем, это всё терпимо.

Скарамучча впервые с упоением слушал кого-либо, внимая каждому слову. Он не посчитал проблему своего учителя тривиальной, а даже, скорее, плачевной. В конце концов, кофеиномания могла привести к сильным проблемам со здоровьем, а Кадзуха такой молодой...

— Знаете, вам стоит прекратить пить кофе и энергетические напитки, если вы их пьёте. Всё-таки это не шутки, — брюнет серьёзно заглянул в агатовые глаза напротив.

Каэдэхара пожимает плечами, отворачиваясь от лица ученика. Кажется, он задумался.

— Теперь твоя очередь. Расскажи что-нибудь.

... Или нет?

Внимательный взгляд скользил по лицу юноши, заставляя поёжиться от неловкости.

— Смотря что вы хотите узнать.

Блондин на несколько секунд отвлёкся, обдумывая вариации вопросы для ученика.

— Ты можешь мне рассказать, почему ты вынужден менять школу каждый год?

Скарамучча дёрнулся, обхватывая себя руками, обтирая в попытке согреться.

— Нет. Можно другой вопрос?

Учитель поёрзал на месте, устраиваясь поудобнее и внимательно смотря в глаза ученика.

— Можешь рассказать о своём детстве?

Брюнет опустил голову.

— Нет. Можно другой вопрос?

Каэдэхара тяжело вздыхает, понимая, что все его вопросы касаются чего-то чересчур личного.

— Хорошо... Ты можешь рассказать про своё состояние? Когда это началось? Почему у тебя проблемы с получением Глаза Бога?

Скарамучча шумно выдыхает, вознося руку к переносице.

— Ладно, допустим, — парень также ёрзает, чуть отдаляясь от настойчивого преподавателя. — Психотерапевт несколько лет назад диагностировал у меня депрессию средней тяжести, но больше я не посещал его. Только запомнил названия некоторых антидепрессантов и обманом их покупал, чтобы хоть как-то полегчало. Тот врач... Он забрался туда, куда ему не стоило. И мы от него отказались.

Блондин улавливал каждое слово, намереваясь запомнить, чтобы спросить о чём-то своём.

— «Мы»? Твой отец? — любопытству учителя не было предела.

Брюнет кротко кивнул.

— Он, — юноша набирает побольше воздуха: слова даются с большим трудом. — человек невероятно деловой. И... Не очень любит, когда кто-то начинает копаться в его делах. А я с ними связан.

Кадзуха понимающе кивнул, выражая готовность слушать дальше.

— У меня нет стремлений. Ни к чему: ни к какому-либо делу, ни к справедливости, ни к свободе, ни к вечности, ни к изменению себя или чему-то подобному. Я абсолютно пустой. Ничего не чувствую. Как будто куклу заставили жить отдельно от её хозяина.

Блондин бесшумно встал, раскинув руки в приглашающем жесте. Скарамучча недоверчиво оглянул его фигуру, возвышающуюся над ним.

— Ты можешь не обнимать, если не хочешь, — он с теплотой осмотрел парня, покорно стоя на месте.

Скарамучча нахмурился, уставившись в одну точку. Кадзуха тихо выдохнул, готовясь сесть на место, как вдруг...

— Ах!

...почувствовал ответные крепкие объятия. Учитель слегка опешил, медленно обхватывая парня, что вцепился в него, сжимая тонкую рубашку по побеления костяшек. Руки Кадзухи оплели плечи Скарамуччи, согревая в своих объятиях. Теплота плавно распространялась по телу юноши, что весь мелко дрожал, удерживая судорожное дыхание. Скарамучча жутко напугался собственного действия: он ни с кем никогда так не обнимался. Просто потому что доверяет. Слишком необычно, уютно, приятно, комфортно, правильно. Не хочется покидать кольцо чужих рук. Хочется просто остаться так навечно в этом тепле, в этой заботе.

Кадзуха аккуратно поднял одну руку, протягивая к копне волос цвета индиго. С виду они казались жёсткими, но наощупь — непривычно мягкие, гладкие, шелковистые, пахнущие морем. Он глубоко вдохнул, чтобы зачем-то запомнить этот запах. Рука плавно начала взъерошивать прядки, играться с ними, аккуратно перебирать, ласково приглаживая назад.

Скарамучча постепенно млел от приятных движений, ослабляя свою хватку и расправляя ладони вдоль чужой спины. Его пробрала нега: он почти не заснул в этих долгих и чрезвычайно приятных объятиях.

— Тебе легче? — блондин обеспокоенно осматривает ученика. — По крайней мере ты не плачешь. Я тебя не обидел?

Брюнет удивлённо вскидывает брови, мол, «как можно обидеть чем-то настолько приятным».

— Прости, я лишь стараюсь понять, полегчало ли тебе.

Фиалковые глаза впервые за долгое время кроме безразличия показали искру лёгкой усмешки.

— Нет, вы меня морально уничтожили, — Скарамучча ловит на себе испуганный взгляд и в этот же момент его губы содрогаются в полуулыбке. — Я пошутил. Мне действительно стало легче.

Слышится шорох чужой одежды, и в этот раз Кадзуха сам тянется за повторными лёгкими объятиями.

— Тебе, наверное, никогда не говорили, — голос учителя становится чуть тише. — Но с тобой очень приятно обниматься.

Словно маленький разряд тока пробежал по телу брюнета после этих слов.

— Вы правы, — он нервно сглатывает. — Никогда такого не слышал.

Чужие руки сжали его торс крепче, доказывая, что отныне и впредь есть тот человек, который ценит минуты слабости Скарамуччи. Старается поддержать и понять его проблему.

***

Рыжие локоны непослушно налипали на лицо, руки лихорадочно пытались сцепиться на горле, картинка вокруг плыла. Глаза цвета моря лихорадочно цеплялись за самые яркие цвета, стараясь удержать рассудок в этом мире. Концентрация давалась очень плохо. Стены вокруг душили похлеще пальцев, сомкнувшихся кольцом вокруг шеи.

Кажется, он плавно сходит с ума. Но из-за чего?

Из-за этого пронзительного взгляда. Этого аметиста, спрятавшегося в радужке опустошённых глаз. Этой бледной и — он уверен — мягкой молочной кожи. Этих тонких запястий. Этих иссиня-чёрных прядей, рассыпающихся по белоснежному, будто лист или только что выпавший снег, лицу. Этого слишком яркого для восприятия чёрного цвета в одежде. Этого точёного профиля с изящными, аристократическими чертами. Этого холодного баритона. Этой тихой хрипотцы, скрываемой вечным молчанием. Этой резкости движений, которая проскальзывает незаметно. Этой странной грации, которую можно найти в неловкости. Этих чуть пухлых темноватых губ, которые слегка приоткрываются, когда он задумывается. Этой тонкой шеи, на которой слегка видна фиолетовая нить вен. О, да, он помнит всё в нём. И это убивает.

Вся его сущность — причина безумия, бесконечного желания прикоснуться, приласкать, овеять лишь своим вниманием и ничьим более. Помешательство захватило разум с начала осени, с самого первого созерцания этого идеала, сотканного из всего самого прекрасного, существующего в бренном мире. Никогда раньше глазам не представал такой уникальный, воистину божественный облик. Словно тёмный ангел снизошёл до простого люда и поселился среди них. Неприкосновенный и отстранённый — так и хочется его коснуться.

Пальцы вплетаются в рыжие локоны, оттягивая их назад, наклоняя следом голову. Как его вообще угораздило влюбиться в самого главного отшельника школы? Его же никто не замечает, кроме...

...Кроме Аякса.

Чувство собственничества внутри ликовало, однако вместе с этим и бунтовало: а вдруг, он не единственный, кто положил глаз на него? Вдруг кто-то воспользуется его чрезмерным равнодушием в своих корыстных целях? От таких мыслей становилось дурно и сразу хотелось отыскать его, забрать к себе, чтобы смотреть, как на статую, и восхищаться изяществом его фигуры, строгостью взгляда, сиянием кожи. Запереть, отгородить, не отдавать.

Тарталья согнул ноги в коленях, осел на пол, тихо взвыв. Ему так хотелось, так хотелось, чтобы он хотя бы удостоил его своим вниманием, хотя бы посмотрел, что-то сказал. Уже два месяца он постепенно сходит с ума, и только сейчас ему удалось просто начать разговаривать с ним.

Почему два месяца?

В начале осени он увидел его, стоящего где-то в книжном магазине, перебирающего литературу про философию. Аякс сразу его приметил и с того дня искал встреч, начиная медленно разбираться, кто он, где живёт, в какую школу ходит...

И именно этой зимой его перевели в школу, где учится сам Аякс. Он счёл это знаком судьбы и, ожидая, что такая личность будет весьма закрытой, намеренно опоздал в день его прибытия в новое учебное заведение, чтобы увидеть, где он сидит и подтвердить свою догадку о его нелюдимости. И он, чёрт возьми, и правда нелюдим!

Аякс внутри ликовал, что его план работает, а теория подтверждается. Как человек необычайно упрямый, целеустремлённый, он не мог позволить своему идеалу так просто от него ускользнуть. Но, к сожалению, не учёл, что его шумная натура отпугивает таких, как он. Что стало пиком его истерики: Тарталья впервые не знал, что делать. Он хотел привязать его к себе, нацепить на него кандалы, приковать к себе, не отпускать. Это настоящая одержимость, от которой не получается избавиться никак, кроме как унести с собой в могилу.

Никогда Тарталья не привязывался так к кому-либо, что по малейшему содроганию его прекрасных пальчиков он был готов убить, кого угодно. Пусть только пожелает, лишь только намекнёт... И последствия абсолютно не волнуют: Аякса волнует лишь он. Всё сознание, весь рассудок вращается вокруг лишь него одного.

А сколько же фотографий Тарталья делал... Его профиль, анфас; как он спит, как идёт в школу, из школы, как пьёт кофе, как смотрит время в телефоне, как достаёт наушники из кармана, как разговаривает с учителем литературы, как смотрит в окно. От слишком долгого просмотра этих фотографий у Аякса... Возникала некоторого рода проблема, с которой надо справляться наедине, как сейчас.

Дыхание спирает, ладони потеют. Аякс чувствует, что в любой момент его могут обнаружить за непристойных занятием, — его! гордость школы, между прочим, — и это подогревает интерес на пару с неловкостью и толикой стыда. Он дрожащими руками хватается за ремень, расстёгивая его, чертыхаясь из-за того, что сделал себе случайно больно. Всё так же стараясь унять тремор, он приспускает школьные брюки, кончиками пальцев касаясь своего заветного места и потирая его, смотря на фотографию возлюбленного. Его возбуждению не было предела: стало настолько некомфортно, что понадобилось снять напряжение прямо в школе.

Тарталья закусывает губу, ладонью забираясь под собственное бельё, прохладной рукой трогая самого себя, начиная мягко водить ей вверх-вниз, отчего лоб постепенно потеет, а глаза закатываются от удовольствия. Шальные извращённые фантазии скопом полезли в голову, подкидывая обнажённые образы самого Тартальи и... и его.

Рыжие прядки закрывали покрасневшее лицо, а веки опустились, позволяя фантазии проявиться чётче. Такое блаженство, единение, радость от созерцания самых отвязных пошлостей во главе с ним. Всё выглядит настолько реалистично, что хочется просто...

— Ах, Скарамучча, м-м... — томный голос разносится по всему школьному туалету.

Тарталья тихо скулит, готовясь к скорой разрядке, его дыхание окончательно сбилось, а голос не слушался, из-за чего слышались практически одни лишь хрипы.

— Какого, сука, хера?

Недовольный, разгневанный тон возвращает Аякса в реальность. Он мгновенно распахивает глаза, озираясь по сторонам, но не видит никого. Парень быстро надевает брюки, забыв толком застегнуть ремень. Через секунду в проёме показывается он.

— Ты что, — ноздри Скарамуччи возмущённо раздувались, он тяжело и гневно дышал. — Совсем охерел? Клянусь, я ждал чего угодно, но точно не этого.

Брюнет запускает руки в волосы, теперь уже беспомощно разглядывая фигуру застуканного за ублажением самого себя рыжего парня перед собой.

— А я всё гадал, зачем же ты за мной увязался, — Скарамучча подходит к нему ближе, опираясь выпрямленными руками на колени и наклоняясь. — Вот оно что. Так и знал, что не с целью просто подружиться, — его взгляд сменяется с разочарованного на осуждающий, после чего юноша встаёт и разворачивается.

Аякс, сидящий в углу, беспомощно открывает рот, после чего срывается с места, хватая Скарамуччу за руку.

— Постой, пожалуйста, — парень с надеждой смотрит в чужие пустые глаза.

В ответ на действие Тартальи не последовало никакого сопротивления: Скарамучча просто остановился и беспристрастно слушал.

— Прости, что тебе пришлось это увидеть, — ком стоит поперёк в горле у Аякса, мешая говорить. — Но... Я влюблён в тебя больше двух месяцев и не мог представить, что вообще возможно так помешаться на ком-либо за столь короткий срок. Впервые я увидел тебя, стоящего в книжном магазине, и сразу понял: ты — тот самый идеал, о котором я грезил, но думал, что никогда не встречу. Просто представь моё удивление, когда я увидел живое воплощение всех моих грёз в одном человеке, находящемся так близко и так далеко одновременно. С начала осени я наблюдал за тобой...

— И что заметил? — Скарамучча перебивает его, поднимает бровь, всё так же равнодушно интересуясь лишь своим.

Тарталья слегка прокашливается, стараясь не заплакать.

— Что ты потрясающе красив. Такой идеальный, восхитительный, прекрасный, изящный, но такой опечаленный. Я долгое время не понимал, почему, ведь ты такой симпатичный на вид, — он оттягивает тугой ворот рубашки, мешающий говорить. — А потом осознал: ты совершенно одинок. Ты можешь подумать, что одиночество тебе в радость, но как сторонний наблюдатель, могу смело сказать, что нет. Ты увядаешь, подобно цветку без воды. Наверное, ты бы хотел, чтобы о тебе все забыли, однако я могу тебе сказать, что это будет премерзким событием.

Фиалковые глаза уставились в пол.

— Хочешь что-то ещё добавить?

Тарталья набирает побольше воздуха в лёгкие, жмурясь и отгоняя накатывающие слёзы.

— От тебя веет смертью.

Скарамуччу будто бы ударили под дых: он резко выдыхает, не сдерживая нервный смешок. Свободной рукой он закрывает свои глаза в попытке спрятаться от стоящего рядом Аякса. Той же рукой минутой позже он шарит по карманам в попытке найти успокоительное или антидепрессант, из-за этого не ощущая, как из его носа начинает тонкой струйкой стекать густая, тёмно-алая кровь.

— Чёрт, — Тарталья резко подходит ближе к однокласснику, отпуская его руку и теперь двумя ладонями обхватывая чужую голову, запрокидывая наверх, к себе, утирая вытекшую кровь большим пальцем, затем сразу опуская её и зажимая чужие ноздри рукой. — Подожди, у меня были салфетки.

Парень тянется к заднему карману брюк, доставая оттуда пачку салфеток, быстро раскрывая её и отрывая удобный кусочек, затыкая им место кровотечения.

— Извини. У тебя, наверное, давление скачет из-за увиденного, — Аякс виновато чешет свой затылок.

Скарамучча хмыкает, пожимая плечами. Ну, сердце действительно сильно билось. Однако не от страха, конечно же. От гнева и возмущения.

— Схожу в медпункт, — холодно кидает брюнет, подхватывая свои вещи с пола.

Лазурные глаза Тартальи по-щенячьи оглядели брюнета, а рот открылся в безмолвном оклике.

— Подожди!

Брюнет медленно оборачивается на зов, сталкиваясь лицом своим с лицом Тартальи.

— Ещё раз прости...

Аякс прикасается своими губами к губам Скарамуччи, мягко их сминая, проводя кончиком языка по приоткрытому рту брюнета. Тарталья слышит тяжёлый выдох юноши в поцелуй, понимая, что тот остаётся равнодушным, однако решает ублажить Аякса напоследок и слабо отвечает, позволяя языкам сплестись. Он решается на ещё одну наглость и обхватывает талию Скарамуччи, слегка притягивая к себе и углубляя поцелуй.

Тарталья мог бы так целоваться хоть вечность: в его голове взрывались миллионы фейерверков счастья и одновременно грусти от осознания, что больше Скарамучча не поддастся его ласкам и станет их отторгать. Он тут же почувствовал, что брюнет отстраняется и мгновенно отпрянул от всё ещё не менее желанных пухленьких губ.

— Благодарность тебе за это, — Скарамучча показывает пальцем на свой нос. — И одновременно прощание.

Дверь в помещение тяжело хлопает, пока выходящий из неё даже не оборачивается назад.