Heartache

Холодное ноябрьское утро не грело солнцем, а хлестало лицо ледяным ветром. Ещё тонкий снег хлюпал под ногами, после шага превращаясь в мутную серую кашу, тающую от пока что сохраняющегося тепла земли. Длинный колючий шарф плотно укутывал тонкую шею, покрывал голову, пока короткие ноги в высоких сапогах упрямо шли вперёд, избегая заледеневших луж и слабо пристывшей грязи. Белые тонкие пальцы натягивают шарф выше, закрывают нос. Тусклые аметистовые глаза наполняются слезами из-за мороза. А ещё из-за усталости, одиночества и бесконечного горя.

Два слабых уличных фонаря, стоявших подобно рыцарям недалеко от перехода, периодически мигали и раздражали ещё сонные глаза. Юноша в шарфе поморщился и опустил часть шарфа с головы чуть ниже бровей — теперь ему видны лишь носки своей обуви и небольшую часть дороги впереди. Он идёт всё так же неспеша, стеклянными фиалковыми глазами, не сводя взгляда с абстрактной точки в пространстве, призадумавшись и не замечая, как своим мерным шагом выплыл на пешеходный переход.

— Хэй, пацан!

Юноша проморгался и осмотрелся по сторонам, только сейчас отмечая про себя, где оказался.

— Совсем что ли ослеп?! А если бы я тебя сбил? — юноша не видит лица водителя из-за света фар, но слишком отчётливо слышит этот полу напуганный и возмущённый голос.

Так отчётливо, что аж зазвенело в ушах.

— Извините... — бросает в ответ тихо, без эмоций.

Ноги продолжают всё так же мерно сокращать расстояние до школы, а голову посещают впервые за долгое время некоторые размышления. «Интересно, как этот водитель выглядел? Наверное, он в возрасте. Ему около пятидесяти, как мне кажется... Судя по голосу и интонации, у него есть дети, которыми он дорожит. Ему стало страшно за меня? Не думаю, что он был зол из-за того, что его бы осудили за убийство ребёнка. Скорее, он злился из-за моей халатности к себе. Хотя всякое может быть».

Ветер забирается за шиворот, щекочет затылок, мочки ушей, в которые уже давно воткнут металл. Пристывший лёд под ногами похрустывает, пока в одном ухе играет тихая, плавная и размеренная музыка — словом, настолько умиротворённая, что её доселе не было и слышно.

I put on «Survivor», just to watch somebody suffer

Maybe I should get some sleep

Веки немного тяжелеют, а рука тянется поправить наушник и вставить его поглубже, чтобы слышать слова отчётливо.

Maybe I, maybe I, maybe I'm the problem

Икры слегка подрагивают, но это уже в порядке вещей: виной тому частые бессонные ночи, питание урывками и просто отсутствие аппетита, нежелание что-либо делать, вставать с кровати. «Наверное, это ненормально?»

Ноги уже взбираются по лестнице к дверям, когда чья-то рука бесцеремонно стягивает с волос цвета индиго тёплый шарф.

— Ты так споткнёшься, ты в курсе? — запах корицы, кофе, муската и ощущение тепла на миг окутали голову вместо шарфа, а мягкий баритон лился в уши, словно искусная игра на лире. — Будь осторожней.

Парень слегка раздражённо оглядел уже второго за утро нарушителя своего спокойствия, что на удивление был ему вроде как даже знаком: блондин с выкрашенной в красный прядкой, небрежно торчащей из пучка, собранного несколькими резиночками и заколками.

— Спасибо, и без советов как-то не падал, — огрызнулся юноша.

Наверное, стоит познакомиться с парнем, так рьяно избегающим людского внимания и одобрения. Его имя Куникудзуси, инадзумец по происхождению, однако его приёмный отец нарёк его иным именем — Скарамучча. С самого своего рождения он был обречён на одиночество и понял это достаточно быстро: где бы он ни был, он оставался незаметным для других, отрешённым, абсолютно безынициативным в отношении общества. Остёр на язык, халатен к себе и к другим, равнодушен ко всеобщим стремлениям, равнодушен к своим стремлениям — такой он был не всегда, однако колкая реальность лишила его надежд, которые он мог когда-то подавать. Куникудзуси не привык подчиняться и не нуждался в подчинённых: его случай был уникальным, ведь это сущность одиночки.

Сейчас ему семнадцать полных лет, но бесчисленные переезды его приёмного отца заставляли годы тянуться так долго, будто канитель, патока — все самые тягучие вещества на этой бренной земле. Если сначала от него отреклась мать, то затем это сделали люди, а после всё завершилось крушением надежды на создание новой, идеальной семьи, к которой некогда маленький ребёнок так стремился, сокрушаясь и надеясь, плача и — так редко — смеясь. Но даже тут его мечте просто не суждено было сбыться: нынешний приёмный отец, показывающий себя вначале как порядочного мужчину, быстро переменился, холодно и строго заявив своему новоиспечённому «сыну»:

«Мне не нужен ребёнок. Мне нужно прикрытие перед государственными органами, и им стал ты. И будешь им впоследствии отныне ты».

Скарамучча не знал, чем занимается его приёмный отец. Даже не знал его имени, а лишь прозвище, которое ему дали в качестве маскировки — Иль Дотторе, он же Доктор. Парень никогда не интересовался деятельностью своего отца, ибо зачем ему узнавать что-то от человека, которому взамен не интересно ничего из жизни самого Скарамуччи?

Да, Дотторе приносил мору в дом. Много моры. Неприлично много моры. И делился ей с ребёнком. Однако так ли это важно, когда тебя могут прихлопнуть в любой момент, если ты даже просто пожалуешься кому-то на безучастность приёмного отца и его скупость на какое-либо общение в принципе? Абсолютно нет. Скарамучча точно не желал бы умереть от рук подонка, взявшего его на роль собственного сына в качестве банального прикрытия и отвода подозрений.

Впрочем, о своей смерти Скарамучча думал очень много раз. Но эти мысли так же часто прерывались назойливой трелью звонка, прямо как сейчас.

Юноша скривил губы, поправил капюшон худи и медленно развернулся, направляясь к главной лестнице, поднимаясь на нужный этаж, чтобы посмотреть расписание. На месте перечёркнутой надписи «математика» гордо красовалась выведенное новое слово: «литература». Скарамучче было всё равно на то, какой сейчас предмет. Он так же еле волоча тяжёлые ноги плёлся на урок, указанный в расписании, как обычно приходя позже всех.

Дверь в кабинет слабо приотворяется, и юноша спокойно заходит, прикрывая её за собой, не оборачиваясь на учителя кидая: «Извините за опоздание», и шествует к себе на место: на предпоследнюю парту. Хорошее место: не выделяется, как первая или последняя, и можно спрятаться и немного поспать, в отличие от середины рядов. Однако, кажется, поспать не получится, ведь как только Скарамучча тихо присел на своё место, он обнаружил, как учитель, не прекративший вести урок, смотрит прямо на него. Без осуждения, без недовольства, а с каким-то раздражающим азартом.

Парень безразлично осмотрел стоявшего мужчину, обнаруживая в нём того самого незнакомца, стянувшего с него сегодня шарф. Впрочем, какая разница, он или не он стянул: Скарамучча не удостоил бы вниманием кого угодно, кто мог бы оказаться на месте этого преподавателя. Юноша снял с головы капюшон, зная, как раздражает учителей прикрытая чем-либо голова, и сел, спустив рукава худи до пальцев рук, согревая самого себя от подступающего холода: ему часто становится холодно в любой одежде.

—...Итак, я повторю для новоприбывших: моё имя — Каэдэхара Кадзуха, но вы можете звать меня просто Кадзуха. Я прохожу в вашей школе практику, поэтому буду вести у вас такой занимательный предмет как литература. Разница в возрасте у нас с вами не такая большая, поэтому позволительно обращаться ко мне на «ты». Я не ставлю отметки ниже «удовлетворительно», но даже удовлетворительную отметку вы всегда имеете право оспорить, если, конечно, есть для этого основания, — молодой человек сделал паузу и сел в своё кресло, отпивая кофе из картонного стаканчика. — Однако у меня есть свои особые правила, о которых я ещё вам не рассказал, — его тонкие пальцы грациозно поставили стаканчик назад, из-за чего девочки с ещё большим упоением засматривались на него. — Опоздавшие будут вынуждены представлять нам себя первыми. А также каждый раз называть какую-нибудь книгу, которую мы будем обсуждать на дополнительном уроке литературы. Поверьте, я с большой вероятностью ознакомлен с тем, что вы можете мне назвать. Что ж, с сегодняшнего дня мы и начнём практику, — его тонкие пальцы переключились на рядом лежащий листик, на котором красовался длинный список имён и фамилий, составленный предыдущим преподавателем скрупулёзно: все имена были отсортированы не по алфавиту, а по рядам, на три колонки. — Скарамучча, верно?

Юноша тихо рычит, раздражённо опуская голову и резко поднимаясь с места и всё тем же размеренным шагом выходя к учительскому столу.

— Нет-нет, повернись, пожалуйста, к классу. И возьми стул, стоять будет неудобно, — Кадзуха лепечет с излишней заботливостью, что как-то обухом бьёт по голове.

— Спасибо, я постою, — парень не планировал «выступать» долго, поэтому стул было брать незачем.

— Расскажи немного о себе, пожалуйста. Уверен, даже одноклассники тебя толком не знают, — говорит преподаватель абсолютно без насмешки, просто излагая факты, что прозвучало даже уныло.

— Меня зовут Скарамучча. Уроженец Инадзумы. Перевёлся сюда из сумерской школы.

Между парт загуляли девичьи шёпотки, а меткие мальчишеские взгляды с завистью оглядывали юношу, что было не к добру.

— Отлично, уже есть прогресс! — Кадзуха вскочил со своего места, сбоку обходя своё кресло и становясь спиной к учительскому столу, присаживаясь на него. — Ты учился при Академии?

— Да.

Сухо. Без эмоций.

— И как тебе там? — энтузиазм мужчины не угасал.

— Как тут. Как везде. Как в любой школе.

— Из-за твоего ума? — преподаватель с интересом заглядывал в лицо Скарамучче, что всё это время смотрел лишь в одну точку: в стену. Как обычно задумался.

Впрочем, так или иначе, вопрос учителя он слышал. И правда, почему он спокойно приживался в школах, даже, казалось бы, в таких требовательных, как в Академии? Где-то шептали, что он одарённый. Где-то шептали, что он безумец. Он не знал, чему верить. Знал только, что ему не интересна учёба: для него она скучна. Он не был троечником, а получал отличные отметки, что удивительно. Возникало ощущение, будто он просто кукла, созданная для монотонной работы, а не человек.

Что вновь удивительно, но его какой-никакой отрадой были книги: так он ощущал себя вдали от реальности и мог побыть хоть где-то в истинном спокойствии...

— Не думаю, — Скарамучча всё так же неподвижно стоял.

— Что ж, а мне почему-то именно так и кажется, — преподаватель вновь засветился азартом. — Давай проверим твою начитанность. Что бы ты порекомендовал обсудить из серьёзной литературы на дополнительном занятии?

Юноша помолчал около трёх секунд.

— «Гувернантка» (реально существующее произведение Стефана Цвейга). Новелла.

Кадзуха удивлённо поднял брови.

— Реализм? Прямо так сразу? — он приложил руку к подбородку. — Впрочем, там много философии — в том числе о жизни, понятии добра и зла, — которую неплохо было бы обсудить мне с вами. Спасибо, Скарамучча, можешь присаживаться. Очень приятно было узнать тебя чуть лучше.

Парень придал немного скорости своему шагу, когда пришло время возвращаться на своё место. Он не чувствовал ничего, только дискомфорт из-за вмешательства постороннего человека в частичку его личной жизни. А одноклассников он за людей и не считал, больше отмечал их как стадо парнокопытных, в особенности мужскую половину класса, что кидалась на каждого, кто мог бы стать «лакомым кусочком» для женской половины класса, которая была в небольшом дефиците. А Скарамучча после сегодняшнего выступления таковым стал: у него было красивое, по мнению многих, лицо, что само по себе уже для него некоторого рода проблема. Если честно, он предпочёл бы не иметь лица вовсе, только бы на него не смотрели. Ведь так противно каждый день даже просто просыпаться, а потом с досадой обнаруживать, что ты не умер во сне — снова видишь собственное отражение.

Скарамучча не был самоубийцей и не вредил себе физически, разве что морально. Он так и не разобрался: что лучше из двух зол, однако остановился на более скрытном от других методе. Иначе бы за порезы или синяки на теле вызвали Дотторе, а если бы вызвали Дотторе, то после пришли бы соответствующие органы, что крайне нежелательно.

Он никогда не любил себя, потому что искренне не понимал, в чём суть его существования, если почти с самого рождения он чувствовал себя пустым, неполноценным: таким же забытым, как маленькая перчатка, валяющаяся посреди дороги. Как будто в его сердце чего-то не хватало. А может, самого сердца. Наверное, поэтому у него до сих пор нет Глаза Бога.

И сейчас какой-то радушный практикант решает побыть мамочкой-психологом и социализировать тех, кто этого не желает. Ну не цирк ли?

Скарамучча не видел в нём, Кадзухе, ничего, кроме очередной личности, которая может подвергнуть опасности — пока что — спокойное существование юноши. Просто какой-то молодой человек, прибывший отрабатывать практику и случайно покорять сердца милых девушек, которые так падки в своём невинном возрасте на подобных ему. Но, к сожалению, поскольку Скарамучча проявляет интерес хотя бы к литературе, то постарается посещать не только дополнительные занятия, но и подготовки к экзаменам. Кто знает, может, пригодится где-нибудь.

Звонок с урока прервал его мысли.

Вокруг всё зашумело: стулья, бившиеся об парты своими спинками, стучали, а громкость голосов вокруг постепенно нарастала. Парень неспеша поднялся со своего места, аккуратно задвигая стул и направляясь к выходу, когда его вновь за рукав кто-то одёрнул. Ну что за везение...

Юноша обернулся, замечая, что глядит на чей-то торс, на котором красовался блестящий Гидро Глаз Бога, поэтому поднял голову и столкнулся с веснушчатым лицом, обрамлённым ярко-рыжими прядями. Скарамучча вопросительно изогнул бровь, из-за чего высокий парень почему-то неожиданно смутился.

— А... Кхм. Прости. Я так понял, ты много читаешь психологию и философию? — голубые глаза напротив искрились радостью, а губы рвано изгибались в обаятельной улыбке. — Просто я тоже. А, и, если ты хочешь, можешь прийти на организованный мной школьный вечер, посвящённый музыке и литературе. Будет приятно тебя выслушать.

Брюнет поднял обе брови, с лёгким пренебрежением смотря в счастливое лицо напротив.

— Если ты увлекаешься психологией, то тогда скажи мне, пожалуйста, — юноша разворачивается всем корпусом к рыжему парню. — Похож ли я на человека, которому было бы интересно твоё предложение?

Учредитель беспокойства потупил взгляд и помолчал с секунду.

— Я привык не обращать внимания на то, как человек выглядит. Люди бывают разными, — он потянулся к волосам, растрёпывая свои коралловые пряди, опустив затем взгляд вниз, оглядывая торс и руки собеседника. — У тебя пока нет Глаза Бога?

На этом моменте Скарамучче будто воткнули кол в живот и сдавили горло одновременно. Это очень больная тема.

— У меня появится Анемо Глаз Бога, когда я, наконец-то, закончу диалог с тобой. Будет вещественное доказательство моего свободолюбия.

Рыжий парень сначала нахмурился, а затем заливисто рассмеялся, кладя свою руку на тонкое плечо брюнета, на что последний отреагировал цоканьем.

— А ты остряк, — высокий юноша снова хихикнул и протянул руку к однокласснику. — Меня зовут Аякс, но в школе меня хорошо знают как Тарталью.

Скарамучча с безразличием оглядел протянутую ему ладонь и вновь поднял глаза, полные осуждения, на Аякса.

— Понял, прикосновения ты не любишь, извини. Так или иначе, приятно с тобой познакомиться, Скаражук.

«Скаражук?»

— Не взаимно, Торт.

***

Гирлянда над головой в виде маленьких колбочек освещала небольшую комнату и лицо, что пусто смотрело в никуда. Из глаз текли холодные слёзы, с тихим звуком стуча по подушке. В горле застрял плотный ком, не дающий дышать. Этот тёплый свет гирлянды рябил перед лицом, ослепляя, несмотря на тусклый свет маленьких фонариков.

Так плохо. Так сыро, вязко, холодно. Так одиноко. Силы как будто бы покинули тяжёлое тело, а мороз окутывал тело, несмотря на количество тёплой одежды на этом самом теле. Зубы бились, стучали друг о друга, а из глаз бесконечно текли ледяные слёзы, оставаясь на тёмно-синей подушке чёрными влажными точками. Тонкие руки обвивали торс в тщетной попытке согреться, пока из горла вырывались первые, едва слышные всхлипы, а глаза раскрылись, в то время как взгляд обретал испуганность. Скарамучча будто бы извивался в агонии от боли, которая даже не была болью натуральной. Страх ощущался липкой плёнкой вокруг всего тела: руки недвижимы, ноги тяжелы, будто прикованы тысячью цепей к витой спинке кровати. Аметистовые глаза серели, тёмные пряди падали на лицо, раскидывались по подушке, путались, прямо как мысли в голове.

«Со мной что-то не так? Мне нужна помощь?»

«Нет никого, кто мог бы помочь».

Сиреневые глаза округляются, а отяжелевшие руки тянутся к горлу и к груди, в истерике пытаясь сделать хоть что-нибудь, что помогло бы вновь возобновить дыхание, которое попросту пропало. Всё плыло и мутнело, темнело. Тяжёлый сухой и заливистый кашель раздался в комнате, сотрясая тишину грудными хрипами. Скарамучча соскакивает с места, тут же падая с кровати на коврик посреди комнаты, продолжая кашлять.

Юноша переворачиваться с бока на спину, смотря на люстру, висящую прямо над ним, что была в режиме ночника. Плавно переливающиеся из голубого в фиолетовый цвета немного успокаивали, что уже неплохо помогало. Подобные приступы случались часто, и поэтому парень как мог старался найти нечто способное его успокоить, кроме таблеток. Медикаментов уже было слишком много для одного тощего бренного тела: успокоительных и антидепрессантов было так много, что все баночки уже не вмещались в ящик стола. Конечно, он пил не всё подряд. Даже по рецепту пил. Только вот толку мало, раз его продолжает кидать в ужасные истерические приступы.

Подобные истерики были у Скарамуччи не всегда. На его памяти они начались после того, как Дотторе его усыновил. Ведь он не ожидал, что уже второй раз окажется ненужным своему родителю. С тех пор приступы его периодически посещают, и юноша не в силах их обуздать. Это сравнимо с помутнением разума: ничего нельзя сделать. Голова как будто бы не работает, словно спит, в то время как тело постепенно лишается контроля. Стук крови в висках затмевал мысли, сменяясь звоном. Тяжёлое дыхание вырывалось клочьями из пересохшего горла, царапая потоками воздуха, будто ножами, гортань; кадык прыгал вниз и вверх от постоянных нервных сглатываний. Фиалковые глаза, медленно свыкаясь с полумраком комнаты, зациклились на мерно качающейся синей занавеске и приоткрытом окне, что своим размеренным движением успокаивала.

Веки тяжелеют. Звон в ушах стихает. Пора погрузиться в царство Морфея, томно зовущее его.

«Какой смысл в том, чтобы жить, если никому не нужен?»

«Какой смысл в том, чтобы жить, если ты грешен?»

«Какой смысл в том, чтобы... Чтобы что? Зачем спрашивать себя одно и то же, если ничего не поменяется?»

«Наверное, мне суждено страдать. Наверное, поэтому я продолжаю себя истязать. До конца...»

***

Скарамучча, проснувшись съёжившимся на полу, обнаружил, что его заплаканные глаза ужасно щиплет, боль не стихает. Юноша поморщился и перевернулся на спину, с силой потягиваясь и разминая затёкшие конечности: он лежал на полу, подобно трупу, ни разу не сдвигаясь с места.

Парень, пристав на руках, сощурился и присмотрелся к часам, сверяясь со временем. Обычно он всегда встаёт без будильника в нужное ему время, однако после приступов его биологические часы немного сбиваются — так было и сегодня. Тусклый электронный циферблат выводил ясное ровное число: «7:55». Юноша обречённо выдохнул, вознеся глаза к небу, сначала садясь на пол, а затем вставая с места, на котором провёл целую ночь.

Прохладный утренний ветер из окна окутывал сонное тело, из-за чего Скарамучча вздрогнул и начал интенсивно согревать себя руками. Он пошатнулся и схватился за спинку кровати, вторую руку приложив к голове, утихомиривая головокружение и лёгкую мигрень. Ноги повели его к столу, на котором лежала небольшая кучка таблеток, из которых он нашёл кломипрамин и лёгкое обезболивающее. Дрожащие руки разрывают блистер, и белоснежные таблетки падают на ладонь, после чего сразу обе штуки оказываются во рту. Юноша мгновенно проглотил обе, потирая горло из-за немного болезненных ощущений после проглатывания медикаментов без воды. Он прокашливается, постукивая себя по грудной клетке, а затем хватает стоящий на полу рюкзак, направляясь к выходу из комнаты, попутно захватив наушники — запутанные провода которых заставили парня театрально закатить глаза — и мору.

Полу бегом он спустился со второго этажа, отметив привычную гробовую тишину в доме. Лишь пальто Дотторе небрежно валялось на маленькой софе в коридоре, в то время как владелец вещи наверняка сейчас нарушает закон, сидя в своей импровизированной лаборатории и в очередной раз игнорируя существования приёмного сына. Кажется, Скарамучча не видел мужчину уже больше двух недель: только какие-то мелочи, оставленные Дотторе, дают понять, что юноша живёт не один в таком большом доме. Парень в одиночку облагораживал дом на протяжении всего проживания в нём. Ну, по крайней мере, делал то, что заставило бы его не чувствовать себя брошенным: обустроил комнату тем, что смог прихватить из последнего места остановки Дотторе; покупал вещи, которые упрощали бы жизнь на новом месте. Ну и естественно, когда было время, готовил. Только для себя. Получалось не очень-то вкусно, однако вполне съедобно. Хотя чаще у юноши нет никакого аппетита, так что явление готовки — большая редкость. Для Скарамуччи важнее было наличие чая и имбиря в доме, нежели чего-то ещё: этот горячий напиток с имбирём — единственное средство, помогающее вечно мерзнущему парню согреться, посему в его комнате можно было обнаружить множество пакетиков с разными заварками, а также маленький чайник, сам заварник и его любимую маленькую фиолетовую керамическую кружку.

Собственно, поэтому сейчас юноша стоял в кухне с небольшой термокружкой и заваривал себе чай: ради удобства парень оставил несколько пакетиков с этими волшебно пахнущими высушенными листьями в кухне, однако прочим делиться не желал. Наспех закрутив крышку термокружки, он трусцой выбежал из помещения в коридор, надевая обувь и засовывая сосуд с чаем в рюкзак, выходя из дома и несколько раз проворачивая ключ в замочной скважине. Парень пробежал по лестнице и выскочил за ограду коттеджа, сокращая расстояние до школы, которая находилась — ни много, ни мало — в двадцати минутах ходьбы.

Запах мороза, стужи и еловых веточек впечатался в рецепторы, пока юноша быстрым шагом приближался к месту назначения. Он снова натягивает шарф до носа и спускает его на чёлку, пряча обратно руку в карман и щупая в нём кошелёк со своей морой. Темнота вокруг, белоснежные хлопья снега, ощущение холодной зимы оставляли после себя чувство пустого равнодушия, необъяснимого спокойствия, сравнимого с некой парализацией чувства опасности. Парень шёл, уставившись на носки своей обуви, смотря за тем, как белоснежный снег налипает на чёрные ботинки.

Спустя несколько минут он заметил, как вновь миновал лестницу — следовательно, пришёл.

Скарамучча скинул с макушки шарф, проходя в главное здание школы и смотря на время: 8:20. Выходит, он пропустил половину урока. Что ж...

Юноша оставляет свою верхнюю одежду в гардеробе, шествуя прямиком к расписанию, где не без обессиленного взывания замечает вновь стоящей первым уроком литературу. Брюнет, тихо выругавшись про себя, направился в кабинет, неподалёку от вывешенного расписания, в дверь которого тактично постучался, ожидая открытия двери.

Послышался щелчок с другой стороны, и взору Скарамуччи явился заполненный всё такими же уже более знакомыми лицами класс и слегка ошарашенная физиономия их временного преподавателя.

Скарамучча немного прокашлялся, дабы не было слышно его немного осипшего голоса.

— Здравствуйте. Извините за опоздание, — он холодно оглядел лицо стоящего перед ним учителя, спокойно стоя на своём месте. — Можно войти?

Кадзуха поднял брови, всё так же ошалевши разглядывая красивое, усыпанное едва заметными веснушками и парой родинок, но очевидно уставшее лицо перед собой.

— А какова причина пропуска половины урока? — вопрос без какого-либо упрёка, словно заданный из интереса.

Скарамучча кашлянул, потерев горло и вновь посмотрев на Кадзуху.

— Мне стало плохо утром.

По его виду было заметно, что он явно не здоров. Поэтому преподаватель, решивши более не расспрашивать ученика, отошёл в сторону от дверного проёма, встав в пригласительном жесте. Скарамучча, не оглянувшись на мужчину, прошествовал дальше, в глубь кабинета, занимая своё место и доставая необходимые для урока вещи.

Картинка перед глазами всё так же слегка рябила, а мысли путались, что, скорее всего, — последствия принятия сильного антидепрессанта.

— Я вижу, что тебе плохо, поэтому не стану тебя спрашивать сегодня, — блондин стушевался, поднявшись со своего места и подходя к месту брюнета, наклоняясь к нему чуть ближе. — Может, ты сходишь в медицинский пункт? Мне не нравится твой болезненный вид.

Скарамучча промычал и отмахнулся.

— Нет, спасибо, там мне мало чем помогут, — парень выпрямился и посмотрел в рубиновые глаза преподавателя, замечая плещущееся на дне радужки волнение, искреннее беспокойство и...

«З-заботу?»

Скарамучча нахмурился, отводя взгляд вниз.

Каэдэхара шумно выдохнул, немного сжав пальцами переносицу и уперевшись рукой в бок. Мужчина вновь наклонился поближе и не очень громко произнёс:

— Останься сегодня после занятия.

Скарамучча виду не подал, однако в душе его скребли кошки. Он так сильно не хотел, чтобы кто-то вторгался в его личную жизнь, ворошил болезненное прошлое, если вдруг вопросы перейдут на более личные для юноши темы. Он просто психологически не сможет спокойно отреагировать на них.

Шум мыслей в его голове отвлёк ещё один стук в дверь. Но в отличие от стука самого Скарамуччи, это, как можно было понять, был парень настойчивый и бойкий: размеренные, но быстрые удары не прекращались ровно до того момента, как преподаватель не отворил дверной замок и уже с негодованием взглянул на новоприбывшего парня, что был высок и с виду чрезвычайно нахален. Этот смешок и широчайшую улыбку Скарамучча запомнил, лицезрея в дверном проёме никого иного, как Аякса, что явился на урок с тридцатиминутным опозданием.

— Так... — Кадзуха нахмурился, уперев руки в бока и разглядывая рыжего весельчака перед собой. — Ну и сколько же должно быть процентов наглости в человеке, чтобы заявиться ко мне на урок почти под конец?

Тарталья хихикнул и неловко почесал затылок, состроив раскаивающееся лицо.

— Извините, простите. Я просто живу далеко, а сегодня проспал, — Тарталья соединил ладони в замок перед собой.

Каэдэхара поджал губы и скептически осмотрел высокую фигуру.

— Ну и как? Выспался?

Прибывший пропустил смешок, вновь улыбнувшись.

— Ха, да... Но пропустил свой любимый предмет, — парень замялся, пряча свои лазурные глаза. — Мастер Кадзуха, вы сегодня будете проводить дополнительное занятие?

Мужчина призадумался, довольно быстро определившись с ответом.

— Думаю, что да. Поднимите, пожалуйста, руки те, кто пойдёт на факультатив.

В классе поднялись четыре руки. Скарамучча, что всё это время старался унять мигрень и попутно найти обезболивающее в кармане рюкзака, также поднял руку.

— Получается, шестеро, — блондин обернулся снова к Аяксу, всё так же со скепсисом осматривая его лицо, скрестив руки. — Ну, проходи, бесстыдник.

Аякс подпрыгнул на месте и забежал в класс, глазами выискивая себе место и, найдя его, сосредоточил игривый взгляд на нём, быстро приземляясь туда, куда ему нужно.

И, как назло, ему приглянулось место рядом со Скарамуччей.

— Привет, хмурик, — шепчет Тарталья, подталкивая рукой соседа по парте.

Брюнет схватился одной рукой за голову, взъерошивая блестящие тёмно-синие волосы, кивая головой в ответ и обречённо выдыхая. Он уже предвкушает, как тяжко будет это новоиспечённое соседство и компаньон в виде Тартальи. Не любил он таких людей: чересчур навязчивых, громких, вездесущих. И искренне не понимал, чего он увязался за брюнетом. Это как минимум было странно, что какой-то любимчик учителей следует за ним по пятам и без конца подлизывается к нему. Ради чего?

Днём ранее Скарамучча хотел сходить за крепким американо в ближайшую кофейню, чтобы проснуться, как вдруг обнаружил за собой хвост в виде Аякса, что, по прибытии в кофейню, начал свои радостные возгласы об их встрече и затем сопутствовал ему по дороге назад, в школу.

Затем, когда брюнет решил уединиться в библиотеке и взять там какую-нибудь книгу, он вновь уловил краем глаза эту раздражающую рыжую макушку. И очередные долгие монологи Тартальи о том, как же им посчастливилось уже второй раз за день оказаться в одном месте. Честно, это порядком раздражало, что какой-то парень увязался за ним с непонятными намерениями. Кем он хочет стать Скарамучче? Непонятно. Зачем себя так ведёт? Неясно. И, если честно, погружаться в эту дилемму брюнету вовсе не хотелось: всё, чего он желал — уединения с самим собой, без чужих лиц в своём кругу.

Брюнет повернул отяжелевшую голову в противоположную от сидящего рядом Аякса в сторону, наблюдая за тем, как порывистый сильный ветер впечатывает какие-то снежинки в окно, а какие-то уносит вдаль с собой. Скарамучча хотел бы стать такой же снежинкой: красивой, идеальной, свободно парящей над землёй в спешащем невесть куда потоке ветра. Разве это не прекрасно?

Но, с другой стороны, эта красота такая невечная... Однако возрождающаяся из года в год, становясь для воображения всё более прекрасной в своей изящной простоте.

Шум собирающих вещи одноклассников и жужжание Аякса над ухом вывели парня из транса, и он проморгался, немного потерянно и сонно озираясь по сторонам.

—... Ты что, даже звонка не услышал? — Тарталья слегка нахмурился, и весь его вид заявлял о том, что его персона разочарована недостатком должного внимания к ней. — Тогда меня и подавно не слышал.

Скарамучча поджал губы и пожал плечами, встав из-за своего места. Он неспеша собрал вещи, и, дождавшись, когда Аякс покинет кабинет, прошествовал к учительскому столу, остановившись подле него.

— Вы хотели со мной побеседовать? — он засунул руки в карманы тёмного худи, всматриваясь в фигуру учителя, склонившегося над столом за своими бумагами.

Каэдэхара, мгновенно опомнившись, поднял голову, с чуть растерянным видом откладывая макулатуру и соединяя руки в замок перед собой.

— Да, всё так, — учитель обернулся и посмотрел на дверь, затем подошёл и предусмотрительно закрыл её, возвращаясь потом к себе на место. — Присаживайся, пожалуйста, — рука преподавателя показала на место за первой партой.

Брюнет спустил с плеча рюкзак, сев туда, куда ему указали.

— Я недавно удостоился чести побывать в канцелярии директора, — учитель сделал паузу, отпив ароматный кофе из своего стаканчика. — И выпросить у него несколько личных дел учеников, среди которых было твоё.

Аметистовые глаза забегали, дыхание спёрло, как будто только что кто-то ударил парня в живот. Фраза Кадзухи звучала как смертный приговор: никогда в жизни Скарамучча так не напрягался, как сейчас. До безумия липкий страх обволок всё тело, не давая спокойно вздохнуть, отчего кислорода в лёгких становилось катастрофически мало. Тонкие ноги под столом переплелись между собой, а пальцы были готовы стучать по столу, однако юноша сдержал себя от этого раздражающего действия.

— У тебя феноменальные успехи в учёбы. Из-за этого ты такой измученный? — блондин склонил голову, облокотившись на стол и смотря в упор на ученика.

Синяя макушка подвигалась вниз-вверх в соглашающемся жесте. «Пронесло...»

Мужчина напротив вытянул свою руку и коснулся своей чрезмерно тёплой ладонью холодной руки Скарамуччи, что дёрнулся от прикосновения.

— Я же вижу, что ты и головы на меня не поднимаешь. Значит, ты скрыл от меня правду, — мужчина набрал воздуха в лёгкие: скорее всего, он собирался с мыслями. — Хоть ты так не думаешь, но ты можешь мне всецело доверять. Я очень хорошо разбираюсь в людях и в их психологии, что буквально по походке могу узнать, что у человека есть большие проблемы с ментальным здоровьем, — Кадзуха с теплом огладил руку брюнета своей и взглянул на опущенное вниз лицо юноши, что теперь уже старался сдержать слёзы и спрятать стеклянные, помутнённые печалью глаза. — Твой вид... Он меня обеспокоил сегодня. Твой взгляд был с виду обычным, но отчасти расфокусированным. — Ты принимаешь сильные психотропные вещества?

Брюнет вздрогнул и почувствовал, как по его затылку течёт капелька холодного пота. Он неуверенно кивнул.

— Это антидепрессанты?

Юношу накрыл тремор, дрожь усиливалась и почти не прекращалась. Из глаз потекли первые крупные гроздья ледяных слёз, что с характерным стуком разбивались о парту. Кадзуха вскочил со своего места, подлетая к юноше и заключая в тёплые объятия.

— Прости меня, пожалуйста. Я не знал, что это настолько больная тема, — брюнет улавливал, как сильно бьётся сердце мужчины о грудную клетку, что создавало в его голове диссонанс.

Почему?

Почему какой-то случайный учитель очередной школы, в которой Скарамучча не задержится дольше, чем на год, так трепетно к нему относится? Так ласков с ним? Так добр? Чем он всё это заслужил?

— Я не хотел доводить тебя до слёз — просто помочь, — он стиснул парня в своих тёплых руках покрепче, пока тот старался унять накатывающий приступ истерики, вдыхая аромат ванили, корицы и древесины от свитера своего учителя. — Ты хочешь выговориться?

Скарамучча сглотнул ком в горле, неуверенно открывая рот.

— Я не могу...

Слёзы хлынули новой волной из глаз, прочерчивая извилистые дорожки по бледным щекам и вновь падая на парту с характерным звуком.

— Это как-то связано с тем, что у тебя нет Глаза Бога? Твоё молчание? Твоё состояние? — с каждым словом Кадзуха всё крепче обнимал Скарамуччу, желая показать то, что он его держит; не отпустит в пропасть неизвестности, тьмы, пучину всепоглощающего страха.

Юноша начал громко всхлипывать, тщетно пытаясь восстановить дыхание.

— Я глубоко копнул, да? — кивок. — Ты хочешь поговорить об этом после уроков?

Скарамучча замялся, отвлекая себя на приятные запахи, исходящие от тела Каэдэхары, рассеянно кивая в ответ.

— Простите, что вам довелось видеть меня таким. Я не хотел, чтобы это произошло, но... — парень выдержал паузу. — Думаю, так лучше.

Это и называется... доверие?