Понимание и успокоение
Следующие три дня, тяжёлые для всей семьи Флоры, протянулись с огромным усилием. После похорон Ивана никто ни с кем не разговаривал — в этом не было смысла и сил. Тося тоже была с ними и прекрасно понимала, что именно томится в их сердцах, а в особенности внутри безутешного Пети, вот как несколько дней не покидающего её нежных, почти материнских объятий. По окончании панихиды она решила поехать в квартиру к Флоре и её сыновей (предыдущие три дня тоже там была), считая, что так будет правильнее, человечнее.
Дома по приезде каждый разошёлся по комнатам: некогда давно любящая бывшего мужа и одновременно не показывающая наружу какие-либо эмоции, которых, по правде говоря, и не было вовсе, Флора (очевидно, похоронившая его ещё давным-давно), ушла в зал и уселась на диван, за тот неубранный банкетный стол; Юра и Руслан из солидарности к Пете ушли в свою комнату, тогда как сам Петя за руку с Тосей пошёл в свою комнату. Закрывая последним дверь, он зачем-то щёлкнул косяк, однако Тося не стала его об этом спрашивать. Вид у старшего сына Флоры был крайне негодующий: Петя со дня смерти Ивана почти не спал, побледнел, под красными, опухшими от нескончаемых слёз глазами образовались тёмные круги, и даже излюбленные очки не спасали припухлости от чужого внимания.
Сама по себе комната была небольшой, побольше Тосиной, но меньше чем зал почти вдвое; светлая, так как имела одно большое окно с выходом на северо-восток, вдобавок света добавляли жёлтые, местами выцветшие и отстрявшие от стены обои. Из мебели присутствовали небольшой письменный стол, стоящий немного правее от окна, односпальная (но при желании поместятся и двое) кровать, над ней двухъярусная книжная полка и шкаф в левом углу комнаты. Неплохо для одного.
Уставшая от долгого дня Тося села на кровать и похлопала себя по колену, приглашая Петю улечься и снова пригреться, как он через полминуты и поступил: усевшись рядышком, Петя медленно склонил голову на её колени, а ноги закинул на смятую постель. Долгое время они молчали.
— Как же так бывает, — начал Петя, — ждёшь человека, ждёшь, ну приходит он, а затем раз и нету.
— Это жизнь, Петь. Научись мириться с утратой, как сделала когда-то я. — успокаивала его Тося, без какой-либо нежности или сострадания поглаживая убитого горем по голове. — Не спрашивай, какие муки мне довелось пережить, не скажу всё равно.
— Я так любил его, Тось, несмотря на то, что больше половины моей жизни он провёл за решёткой. Никто не вырвет мою любовь к нему, не позволю. — слёзы капали Тосе на юбку платья, плотную ткань которого Петя смял в руке и укутал нос в его стойком молочном запахе, смешанном с ноткой духов «Красная Москва». — Он ведь хотел мне что-то важное сказать... Только не успел.
— Не изводи себя, а то, боюсь, сляжешь и будешь, как я... — покашляла в кулак влажным кашлем и потрогала лоб Пети. Он был горяч, но не критично.— Мой друг, ты занемог. Давай ложись. Ложись, ложись, а я на кухню. — Тося, придерживая голову Пети, привстала.
— Не уходи... — он взял её руку и с мольбою посмотрел. — Пожалуйста, прошу, хоть ты меня не покидай.
— Я никуда не уйду, отлучусь только на кухню, сделаю тебе чай. Раздевайся и ложись.
Петя с согласием кивнул и лёжа начал стягивать с себя вещи: сперва кожаную куртку, затем брюки, освободив их от ремня, и кидал всё на пол — что на стол, что к шкафу. Раздевшись до белья, отвернул одеяло и забрался под него.
По дороге на кухню Тося остановилась возле входа в зал. Флора всё сидела на диване и, как безумная, пялилась в финскую стенку. Её состояние озадачило Тосю.
— Тёть Флор, — робко обратилась она, чем вывела еен из транса, — кажись, Петя захворал, состояние мне его не нравится. Скажите, где вы градусник храните?
— Ах, Петя?.. — Флора, будто впервые слыша имя своего сына, в непонятках заёрзала на диване. — Петя... Петя... Градусник... Эм, на кухне глянь, в шкафчике.
— С вами всё хорошо? Давайте я вам чай заварю?
— Нет, нет! — Флора оживилась. — Лучше о Пете позаботься. Ему поддержка нужна, как никогда.
— Как знаете. Но, наверное, от вашего присутствия толку больше...
— Не, не, останься. — её безумный, но по-прежнему затуманенный взор устремился на Тосю, не знающую, как правильнее возразить. — Ты, детка, ему милее.
Не став настаивать, Тося ушла на кухню.
Пока пробыла одна, откопала ржавый жёлтый чайник среди целой коллекции кастрюль и сковород в шкафчике над раковиной, набрала в него воды из кувшина и поставила на плиту, оставалось только найти спички. Тося осмотрела всю столешницу, отодвинув банки с крупами, сахарницу и солонку; по своим размерам небольшой стол, ничего в себе не содержащий, и отвернула дверцу в каждой полке (в одной из которых, в самой крайней, нашла градусник — стоял он в высокой чайной кружке с золотой окантовкой), но коробка́ нигде не нет. Поиски продолжались, пока к ней не заглянул Руслан.
— Как дома у себя шаришь? — с недоверием сделал замечание он, сложив на груди руки и наблюдая, как мало знакомая особа рыщет по кухне матери.
От внезапности появления младшего сына Флоры Тося малость перенервничала — с кем, с кем, но с Русланом общаться ей хотелось в последнюю очередь.
— Твой брат болен. Хочу чайник поставить закипать, а спички как сквозь землю провалились. — призналась она, пока тыльная часть её ладони бездумно потирала висок.
Похлопав себя по бокам, Руслан нащупал в одном из карманов новеньких джинс выпячивающийся коробок, с неохотой вытянул его и, зажав пальцами обе стороны, показал Тосе рисунком вперёд.
— Ищешь?
— Ищу. Можно, п-пожалуйста? — Тося раскрыла ладонь, невольно рассматривая синие обтягивающие и закреплённые серым с бляхой ремешком джинсы, модняво потёртые у бёдер.
«И откуда у этого сопляка такое добро? — с лёгкой завистью думала она. — Джинсы — высший шик, ничего прекраснее не встречала».
— Чего уставилась? — вывел из раздумий Руслан, вспылив.
— Ничего. — ответила Тося, поражаясь, как этот юнец с не обсохшим на губах молоком позволяет своей персоне так дерзко разговаривать.
— Руслан, это что за разговоры с гостем, да ещё и с девушкой? — раздался звонкий, но бессильно-печальный голосок Флоры, от которого каждый почувствовал своё: Тося лёгкую защиту, но в то же время стыд, что её до сей поры умудряются защищать, да ещё и от сопливого подростка, а Руслан, напротив, больше обозлился, протянул на всю длину своей руки звенящий играющими внутри спичками коробок и отпустил; Тося едва ли успела его поймать, чуть ли не у самого пола.
— Грей чайник и поди долой с глаз моих, и без твоего общества всем худо. — тихо, чтобы не услышала мать, прошипел он.
Оскорблённая, но мало чем обиженная Тося вытянула спичку, чиркнула её об шершавую стенку коробка́ и поднесла, уже зажжёную, к конфорке.
Руслан же поднял графин и с горла осушил, затем поставил обратно и, вытирая рукавом свитера губы, вернулся в комнату к Юре, сопровождая уход дверным хлопком.
Когда чайник закипел, Тося отключила газ и, укутав рукоятку полотенцем разлила кипяток в приготовленную заранее кружку с заваркой, захватила градусник и поспешила к Пете.
— Ну как ты? — при входе спросила она, ставя кружку на пол возле кровати.
Петя лежал с закрытыми глазами и негромко мычал «папка».
— Давай-ка, — Тося встряхнула градусник и вставила его Пете под мышку. — Вот так. — потрогала лоб — такой же горячий. — И с какого вдруг перепугу мужики такие слабые пошли? Хотя тебя, конечно, можно понять — отец умер. Я и сама через подобное прошла, как виш, по сей день не могу оправиться. Вероятно, мы с тобой чем-то похожи... Ну или это я тебя зарази... — оборвавшись на полуслове, Тося прокашлялась в кулак. — ...заразила.
Раскрыв глаза, Пете первым делом бросилась дверь, вторым — смутный, неясный, как у всех нездоровых, образ Тоси, на вид такой же слабой и болезненной. Один лишь вид синяков под её глазами и впалых скул заставлял его сердце страдальчески трепетать.
— Ну-кась, — Тося подняла податливую руку больного и вытащила градусник, — тридцать семь и восемь. Самое противное. — больше сделать она ничего не могла, ей и самой помощь не помешает, да только кому вдруг это надо. Тося немного посидела с ним и предпочла не мешать. — Отдыхай, а я домой вернусь. Отца и сына проверить надо. — хотела уйти, но Петя ненадолго затормозил её, успев ухватиться за краешек платья.
— Не бросай м-ме-меня.
— Спи, я завтра приду. — втайне возмущённая, но тщательно скрывшая истину под маской удивления Тося вырвала кусок ткани и отошла на приличное расстояние, чтобы Петя не смог дотянуться.
— Каждому сейчас не до меня, все здесь сами по себе уже много лет. Никто не станет меня лечить. — перейти на крайние меры приходилось вынужденно, и чаще всего они давали плоды, но не в этом случае.
Нисколько не тронутая жалким положением больного Тося задрала нос и холодно возразила:
— Вылечишься, куда ты денешься? Кони, как ты, быстро на поправку идут. — и, пока нелепая сцена не зашла слишком далеко, например до абсурда со слезами, выскочила в прихожую.
Неприятное, мерзкое семе осело в душе и тотчас пустило невыпалываемые сорняковые корни. Казалось, будто (а оно так и есть) они с Петей кардинально поменялись ролями: вышло так, что нежности, тепла и внимания требовал непосредственно он, а весь груз семьи и бытовых обязанностей взвалила на свою спину Тося.
Чуть ли не на цыпочках проскочив к выходу, Тося натянула босоножки, поправила на спине платок, медленно повернула замок в двери, опустила вниз ручку (тоже медленно и почти бесшумно) и в следующее мгновение в квартире её больше не было.
***
Домой Тося вернулась во второй половине дня, и почти с ходу сразило ощущение, что нового конфликта с отцом не избежать, в котором он в очередной раз окажется правым без сомнения, и Тося его правоту признавала, но всё равно нарывалась на споры, ведь не хотела терпеть новых нравоучений. Какая уже разница? Что было, то было. И, как можно было предположить, сегодняшний случай не есть исключение.
Закинув босоножки под лавочку, Тося на встречу отцовским поруганьям отправилась в зал, где он примерно в данное время обычно репетирует этюды. Однако в сей раз замученный то ли бессонницей, то ли унылой тоской Валера, неизменно качая на руках краснолицего и мокрого Колю, время от времени издающего громкие, протяжные звуки, не потрудился увлечь себя хоть чем.
— Когда ты ушла, ближе к ночи у Коли поднялась температура, да такая, что... Что мне показалось, будто бы он вот-вот сгорит. — говорил Варела, качаясь из стороны в сторону. — Вызвал врача. Он Колю даже осматривать не стал, как узнал, что у него не то что мед карты, свидетельства о рождении нет.
— Так не говорил бы.
— Он бы всё равно узнал, когда пришлось вписать диагноз. Позвонил другому, своему знакомому. Боялся, что не ответит. И всё же он приехал. Рассказал ему правду, но отказа от него я не услышал.
— И что же... Что же он сказал? — снова закашлялась.
— Мои надежды, что это простуда, провалились. Скарлатина. — во время ответа Валера краем глаза поглядывал на дочь, скорее на то, как она отреагирует. Но Тося только взгляд отвела на окно, не пошевелив и бровью. — Я даже не буду рассказывать, какая ты мать. — полностью переключившись на дочь, с досадой покачал головой он, и Тося с его доводами с неприятной для Валеры лёгкостью согласилась.
— Да... Верно... — губы дрогнули и перекосились в кривую улыбку, какая обычно посещала до белых седин на волосах нервных людей. — Я с тобой полностью соглашаюсь. Но я ничего не могу с собой сделать. — глаза с горечью заблестели, но слезу пустить отказались, словно они имели свою жизнь и намеренно издевались. — Ничего. Но неизменно одно — я люблю тебя и только тебя, а ненавижу в первую очередь себя, и только, потому что если кто и сможет простить меня, так это Володя. — пока говорила, к ней успел подойти Валера с внуком, дальше он стоял и без колебания выслушивал исповедь единственной дочери, несмотря на малодушие, посвятившей свою бесполезно загубленную жизнь ему. — Он умел прощать, и сейчас простит за вынужденную мою измену, за каждый день пребывания в нём, за Жигалина. — Тося не в силах просто стоять на месте зашаталась.
— Простит, простит обязательно.
— А если не простит? На какой позор я обрекла его. И слава богу не прознал по сей день никто. А если бы пронюхали, чем я, когда-то замужняя женщина, промышляла, боюсь представить, что бы было.
— Тось... — Валера накрыл бледную щёку дочери большой горячей ладонью.
— ...Хотя результат моих похождений налицо. Всевышний не смирился с моим выбором и, желая наказать, отобрал у меня Володю, мою первую и окончательную любовь.
— Тося! успокойся. — громко выразил Валера, понимая, что одной рукой держать живой свёрток сложно, но свободную ладонь с лица дочери не убрал, а надёжно закрепил на месте на следующие минуты разговора. — Нет твоей вины в произошедшем, разве не понимаешь? Судьба это. Судьба. И никто не в силах ей противостоять. Сколько времени прошло, а ты неумолимо гаснешь, а я, никчёмный, не в силах помочь. Прошу тебя, забудь о нём и живи дальше. Ну хочешь... Хочешь, если так нравится, попробуй с Флоркиным Петей. — о сказанном касаемо старшего сына Флоры он быстро пожалел, и мысленно и на словах отрёкся от неосторожно брошенных слов.
— Нет, папа, не выйдет. — особо горько заключила Тося. — Я другому отдана, я буду век ему верна. — на разговоры силы иссякли, и Тося, едва ли не падая, опираясь на стену, решила отдохнуть в своей кладовке комнате.
— Куда ты уходишь? Разговор ещё не закончен. Тося! — имя дочери Валера произнёс под раздавшийся плачь Коли, что стало для главы семьи последней каплей. — В тот день меня, по велению Жигалина, избил Петя.
Тося остановилась, повернулась на полуоборота к отцу и застыла в ожидании, с особым вниманием разглядывая синяки и мелкие не зажившие ссадины под носом, бровью, на скуле Валеры.
— Петя меня убить хотел, застрелить как собаку в каком-то деревенском сортире. — рассказал Валера. — Благо, я смог обхитрить этого сопляка и убежать на трассу. Там уж меня встретили небезразличные люди и подвезли.
— Зачем Жигалину убивать тебя? Зачем ты вообще к нему ходил?
— За Чехова. — в отличие от Тоси Валера заплакал почти с ходу. — А ходил сама понимаешь, за чем.
***
После полуторачасового сна Пете немного полегчало, с учётом того, что к чаю, давно остывшему, ни разу не притронулся — он успокоился и жар снизился. Надев штаны и накинув сверху куртку Петя поправил волосы и впервые за три дня захотел поговорить с матерью, разделить с ней общее горе. Только решил он войти в зал, как в замешательстве остался снаружи. Флора разговаривала с кем-то по телефону, стоя у окна и накручивая на палец провод.
— Чего ты хочешь добиться своим звонком?
«Проще не бывает. Держи своего быстрюка подальше от Тоси». — потребовал на повышенных тонах разъярённый Варела.
— Разве меня послушают? Сын мне не доверяет. О его делах я узнала несколько дней назад, причём от соседей и самая последняя.
Петя затаился. С детства он понимал, что, если речь идёт о нём, лучше принять «режим невидимки» и, во имя избежания неприятностей, послушать. Именно так поступил он и сейчас.
— Валера... — продолжала разговор Флора, чем превысила градус интереса сына.
«Мне всё равно, когда и от кого ты всё узнала. Я тебя об одном только прошу — не пускай Петю к Тосе».
— Петя ей ничего не сделает. Ты зря переживаешь.
«Пока он состоит в конторе Жигалина, я не смогу ему верить».
С обеих сторон воцарилось тяжёлое, но короткое молчание.
«Флор, — устало продолжил Валера, умоляючи, — кроме Тоси у меня никого нет, и я не хочу её терять. Я просто этого не переживу».
— Тосе очень повезло с тобой, с таким чутким отцом. — с печальной отрадой похвалила старого знакомого Флора. — В наше время, когда мужчины не в силах взять ответственность за своё дитя, ты с сердечной простотой и любовь воспитываешь чужого ребёнка.
Петя часто проморгал. Одни и те же слова проиграли в его голове несколько раз. Эта кошмарная новость очернила весь день без остатка.