Правда
Добравшись благополучно до окраины другой стороны города, Петя, волнуясь, с усилием подбирал слова и вместе с тем шатался по всему квадрату двора, от одного дома к другому. Не решимость его продлилась минут семь или пока не повстречал сидящую на скамейке у подъезда старушку с тростью — бабу Нюру.
— Извините, — приближаясь, обратился Петя, — Ларионова Антонина не здесь проживает?
Женщина подалась вперёд, отвернула часть повязанного на голове цветочного платка, освобождая ухо, и прислушалась.
— А-а зачем тебе она, сынок? — громко произнесла она, будто находясь в густой, глумной толпе.
— Понимаете, — замялся Петя, не ожидавший вопросов в свой адрес, и почесал затылок, — я недавний друг её. Знаю только, что живёт она здесь, а где конкретно, уж извините...
Почесав сморщенный подбородок, баба Нюра, кряхтя, задумалась: Петю видела она впервые и о друзьях, тем более недавних, у Тоси она не слышала, но всё же, не обратив на сомнения внимания, указала костлявой, с обвисшей желтоватой кожей рукой на подъездную дверь, облезлую, рассохшуюся и разбитую (горбатый низ в особенности покрыли трещины).
— Я вам безмерно признателен. — приложив руку на сердце, Петя поблагодарил женщину и занырнул внутрь, но почти сразу вышел. — Совсем забыл, какой этаж и квартира?
— Ах... — по-старчемки заахала баба Нюра. — Этаж первый, а квартира... Не помню. Но там одна всего лишь. Не ошибёшься.
— Ага, спасибо, дорогая. — в спешке поблагодарив добрую, чрезмерно заботливую соседку Тоси, Петя скрылся за подъездной дверью, оставив после себя хлопок, звук ударяющихся друг об друга досок (от которого чувствительная баба Нюра вздрогнула и что-то бранное прошептала себе под нос), и вбежал по лестнице на первый этаж. Лишь встав напротив одинокой, обтянутой дерматином двери в квартиру номер «3» (первой и второй не было в априори), вошёл в замешательство.
Сейчас, на самый что ни на есть данный момент, Петя оказался в той же ситуации, что и Тося тремя днями ранее — «звонить или свалить». Не хотелось ему разрушать то, чего никак не могло быть (вернее то, что он привык видеть в детстве — вечно чужих). И Валеру для Тоси считал он чужим, если он не родной.
Наконец, собрав в кулак всю решимость, Петя осмелился заявить о своём присутствии, но не звонком, а долгими настойчивыми стуками. Ему открыл Валера и тотчас хотел завершить почти секундную встречу хлопком, но Петя подставил в щель мыс грубого сапога, запустил пальцы во внутреннюю часть двери и силой раскрыл её. Валере же с молодым бандитом тягаться не по зубам, потому и не решился воспрепятствовать.
— Зачем пришёл? — спросил он предельно негромко.
— Зови дочь, разговор есть важный. — потребовал Петя, заглатывая кислород, как рыба заглатывала бы крючок с наживой.
— Папа, кто там? — послышалось из дальней комнаты, где Тося лёжа на диване под тихо поставленную на радио песню Modern Talking «Cherry Cherry lady» читала пушкинскую поэму «Цыганы».
— Никто, роднуль. — крикнул ей в ответ Валера и вышел в тамбур, закрывая за собой дверь в квартиру. — Убирайся. Нет у тебя никаких разговоров, одни несчастья.
— Пусти, говорю. — настроенный решительно Петя схватился за дверную ручку и, еле сдерживая себя, чтобы не вкатить неприятелю по пятое число, опустил её вниз.
— Она не хочет тебя видеть. — делая акцент на каждом слове. — Я ей всё рассказал.
— Всё? А о том, что ты ей никто, она знает?
Валера побелел: блестящее лицо его вытянулось и приняло предельно естественное выражение простоты, руки ослабли и щупальцами повисли в воздухе.
— Но откуда ты...
— Отойди! — насильно прорываясь в чужую квартиру. — Отойди, кому говорю! — и у него это без большого усилия вышло. — Тося! Есть разговор.
Услышавшая гул в прихожей Тося перестала читать, сосредоточилась на двери, не смея шевельнуться. Ей в эту минуту (и в следующую, и в последующую) хотелось тотчас скрыться, да только негде. Все пути были отрезаны одержимо осматривающим все комнаты Петей, пока тот не заглянул к ней в комнату.
Тося, налицо шокированная откровенной дерзостью, не успела и слова сказать, как Петя подлетел к ней и по-варварски сложил на плечо.
— Что ты творишь? Пётр! — вырвалось у неё.
— Что ты делаешь, ирод! — в последний момент вбежал переполошённый Валера, у которого от увиденного бесстыдства волосы дыбом встали, а белки́ выкатились наружу. — Как ты смеешь врываться и красть мою дочь?! — кричал, пока не был оттолкнут Петей с дороги. — Ты меня слышишь? Отпусти её! Или милицию вызвать?
— Петя, поставь меня!
Сам Петя с Тосей наперевес уже подошёл к выходу, хотел выйти, но Валера, эта назойливая по его меркам муха, уцепился за руку своей дочери, да ещё так крепко, что Петя не мог пройти дальше. Тогда-то пришлось принять исключительные меры: на глазах и под визги любимой он дважды влепил Валере в нос, а после оглушённого затолкал в кухню, закрыл дверь и подпёр стулом с высокой спинкой.
Вот теперь-то он спокойно мог поговорить.
— Петя, прекрати немедленно! Что за разбой? что за наглость? Петя, люди увидят. — не унималась Тося, болтая ногами, пока Петя, стараясь сохранять спокойствие, вместе с ней спускался по ступенькам.
Выйдя из подъезда, похититель прошёл ещё с десяток метров на середину двора и поставил скандалистку на землю. На их счастье, в округе ни единой души, разве что любой желающий мог выглянуть в окно и понаблюдать за разборками, так как крики стояли на весь двор.
— Да как ты мог? Подлец! Выздоровел уже? — Тося с раздражением пихала Петю в грудь так, что он с каждым ударом покорно пятился назад.
— Тося...
— ...как посмел только? Что я тебе...
— Тося! выслушай! — схватив буйную за запястья, произнёс эти слова в лицо, застилая его тёплым, смешанным с пахучим дымом от сигарет, дыханием.
Тося притихла, но раздражение никуда от неё не делось. Скорее она посчитала, что вернее всего будет выслушать виноватую сторону, а уж потом делать выводы.
— Прямо сейчас мне нужно тебе кое-что сказать. — волнуясь, повторил Петя. — Я-я, конечно, понимаю, что-что мы едва знакомы, и я не в праве вмешиваться, но... Это действительно важно.
— Чего тебе от меня надо? — не выдержав, снова съязвила она. — Разве подобает молодому человеку похищать девушку из отчего дома, да ещё и наперекор родителю? У нас средневековье, что ли? Как ты вообще посмел тронуть отца? Кто ты такой?
— Да потому, что он никакой не отец тебе, понимаешь?!
Эти вопросы болезненно давили Пете на нервы, и он решил перекрыть их поток распирающими мыслями, наполняющими его сознание. Узнанное до сей поры не укладывалось в голове и очень хотелось, чтобы услышанное оказалось простыми враками.
— Не поняла... С какой стати не мой отец? — буйство улеглось, оставив место для смятения.
— Тось, я сам недавно об этом узнал. — оправдывался Петя. — Это могло бы оказаться неправдой, если б человеком, сказавшим это, была не моя мать.
— И ты сразу всё побежал рассказывать, верно?
— Тось...
— А я-то до крайнего верила, что ты хороший... Потерянный, недолюбленный, но хороший...
— Мне самому дико от этой новости. Но...
— ...но ты мог умолчать, если б в твоей совести была хоть капля уважения ко мне. Но у тебя отсутствует и то, и другое.
— Тося, прошу, не говори так. Твои слова меня ранят. — взял любимую за руки.
— Вот именно, тебя одного. — стряхивая его влажные касания с себя. — А я как будто неживая.
— Нет же!
— Я больше не хочу тебя видеть. — с каждой фразой, сказанной Петей в свой адрес, дурнел привкус на языке: сейчас он казался горьковато-кислым, как желчь, выходящая наружу. Тося отдалялась от Пети, но, повернувшись, бросила напоследок: — Никогда!
Дождавшись ухода Тоси, Петя дал волю разгулявшимся эмоциям — пнул землю, как будто она во всём виновата и сматерился.
***
Возвратившись в квартиру, Тося ощущала себя потерянной. Всё, как было вчера, ничего уже не имело смысла. Немного уйдя мыслями от реальности, она неторопливо убрала стул, и Валера с разбитым в кровь носом тотчас выскочил в прихожую.
— Тося, как ты? — он принялся её трясти, как грушевое дерево, но Тося, не подавая никакой реакции, кроме признаков опустошения, прошла глубже в зал и села на пол. — Тось... — расстроенным голосом пытался узнать, усаживаясь по-турецки сбоку от дочери. — Что же случилось? — его рука, какой он вытирал кровавые капли, машинально легла на раскрытую ладонь дочери, но, уловив её пустой, почти стеклянный взгляд, убрал, с каждой оттянутой секундой всё больше убеждаясь в своей непосредственной, хоть и случайной виновности.
— Давай, рассказывай. Всё рассказывай. Без прикрас. — чётко наблюдая за облаками, плывущими за окном. — Я не стану смотреть тебе в глаза, чтобы легче было поверить.
— Что... Ты... Хочешь услышать? — через силу выдавливал из себя слова Валера, прекрасно понимая, что конкретно дочь желает услышать, и с тем сильнее возненавидел свалившегося им на путь Петю.
— Ну, например, — вздыхая, — моё настоящее имя. Моих маму, папу... Кто я вообще? Вопросов много, только не на все я готова слышать ответ.
Валера ненадолго замолчала, крепко зажмурился и, шмыгнув носом, поведал:
— Туманова Маргарита Назаровна. — во время признания Валеру затрясло, как от потливой лихорадки. Он никогда настолько не раскрывал потаённые места своей души, да и не собирался никогда. — Отец был таборным цыганом, мать — русской. Назар ещё до твоего рождения влез в огромные долги, а занимал он, думаю, сама знаешь, у кого. Отдать всё не получалось ни через месяц, ни через два. Там уж и ты, хорошая, появилась. Помню, — у самого начали наворачиваться слёзы, — незадолго до случившегося (мы с ним дружны были) он попросил меня присмотреть за тобой, если с ним что-нибудь случится. И я согласился. Конечно согласился, иначе не мог.
— Он убил его? — белки́ её чёрных глаз заблестели, однако ни единой слёзы так и не вырвалось, даже после столь страшной правды, что свалилась на неё так неожиданно тяжким грузом.
— Назара застрелили на стрелке. Я не знаю, о чём он хотел договориться, наверняка об отсрочке. Однако Жигалин был непреклонен. Да и дело там не только в деньгах крылось.
— А в чём ещё? Разве не из-за них мы как раз и побираемся?
— Долг, — продолжил тяжёлый рассказ-реальных-событиях Валера, — это всего лишь предлог. Источник разногласия крылся в Гале, твоей матери. Жигалин с молодости положил глаз на неё, сватался, но она комсомолкой была непреклонной, не велась на подачки...
— Мама... Мамочка...
— Убил он её в тот же день, что и Назара, а перед этим... Сука... Я не буду даже думать, что она пережила.
— И ты ничего не сделал?..
— А что я мог решить? Звёзды сложились так, что в тот день меня вообще в городе не было. Я уезжал с труппой на гастроли в Саратов. Узнал всё по приезде и незамедлительно отправился в табор за тобой, потому что люди Жигалина объявили охоту на тебя. Всё сложилось более, чем удачно: наш район Жигалину был не подвластен хотя бы потому, что держать там нечего и драть дань не у кого.
Пока Валера говорил, Тося успела поменять позу: она закрыла лицо руками.
— Но ты скажи честно, я ругал тебя когда-нибудь в детстве? не играл с тобой? относился как к неродной? — теперь задал вопрос он. — Хотя какой я отец, что не смог уберечь тебя от этой тайны и проституции?Уж лучше бы мы пухли от голода, но я бы не позволил...
— Папочка! — Тося бросилась обнимать Валеру, что вызвало в нём лёгкое потрясение.
Именно сейчас, после столь тяжёлого откровения, он точно убедился, что Тосю воспитал он, как полагается, раз нет в ней даже доли сомнения или осуждения. Это его дочь, а Коля — его внук, кто бы что ни говорил.
***
Несколько позднее, уложив Колю спать, Тося решила выйти подышать, при этом взяв с собой наушники и кассетный плеер, которые на пятнадцатый день рождения подарил отец на часть отложенных сбережений.
— Температура спала, но я за ним прослежу. — полушёпотом обнадёжил Валера, не думая более ни в чём упрекнуть дочь. — Не задерживайся.
Тося надела наушники, накинула платок и, держа плеер в руке, вышла в тамбур под провожающий взгляд отца.
В наушниках уже играла шуршащая от плохого качества записи песня Кино «Спокойная ночь», но эти помехи легко научиться не замечать, если ты в своей жизни лучшего не видел. Тося впитала ценность каждой мелочи ещё с малых лет и извлекала из многого только положительное. Но как быть сейчас, когда прожитые годы оказались не её, а растивший отец — абсолютно чужой человек? Вероятно, это тоже часть испытания. Судьба просто хочет проверить на прочность, готова ли она к будущему, ибо что не делается — всё приходит к лучшему. Вероятно, с биологическими родителями ничего бы не сложилось: их рано или поздно всё равно нашли и убили. А если бы не было Валеры? Тосю отдали бы на попечение государства или растили в таборе сиротой, или Жигалин добрался до неё и обрёк на судьбу отца и матери. А так, если смотреть на проблему под другим углом, всё вылилось наилучшим образом: есть семья и крыша над головой. Другого не надо.
Тося шла по проспекту, прошла мимо троллейбусной остановки, наблюдая, как на темнеющем небе одна за другой загораются звёзды вокруг стареющего месяца.
Где-то позади резко затормозил автомобиль. Тося, погрузившаяся в музыку, на свою беду не обратила внимание на свист шин и торопливые нарастающие шаги, а когда опомнилась, оказалось что предпринимать какие-либо попытки в своё спасение бесполезно, ибо её, по предательской невнимательности так легко попавшуюся, скрутили по рукам неизвестные и утянули в сердитый чёрный бумер.