Письмо 2
Слова, выделенные курсивом — отрывки из писем, остальное — моменты прошлого и настоящего.
———————————————————————
Привет. Снова не знаю, как начать. Второе письмо оказалось сложнее, Минни. Ты теперь в каждой строчке.
В последние дни я всякий раз хватаю ручку, когда вспоминаю о тебе, но не властна над мыслями рука, и все строки летят в скомканных или порванных листах на пол, а после — в огонь.
Я стараюсь жить праздно, ярко, не жалея. В очередную субботу у меня гостей полон дом: друзей, знакомых и милейших девушек, что постоянно крутятся около меня с бокалом вина. Но сегодня я не чувствую ничего, кроме одолевшей меня тоски. Прости мне дурные мысли, но, кажется, я застрял среди сожалений, среди запятых, не в силах дотянуть до точки.
Сонджун сегодня сказал, что скучает по старым временам, что вспоминает нас с тобой вместе с радостью. Он это случайно, под действием алкоголя, но понял всё сразу же, понял по исчезнувшей улыбке, по сразу же почерневшим глазам, что наступил на незатвердевший лёд и есть вероятность, что мы все сейчас пойдём ко дну.
Ещё я узнал, что у тебя сегодня свадьба. Поздравляю. Он везунчик.
Прости за то, что не выиграл для тебя то кольцо из игровых автоматов.
В моей полутрезвой голове всё было так ярко и красочно, что, словно, взаправду всё. Твоё сливочное пышное платье, мой лучший костюм. Ты говорила, что однажды это перестанет быть мечтами для нас. Но, на деле, перестало только для тебя.
Я помню. Мне нужно казаться всем остальным счастливым, разлюбившим, но я утром нашёл наше совместное фото. Случайно! Оно само появилось в руках, и картинки прошлого старой фотоплёнкой начали трескаться в голове.
Снег колит лицо. Приземляется на лоб, ресницы, губы. Хочется сорваться с места, побежать по сугробам и льду, затеряться среди могучих стволов секвойи. Хочется быть сильнее. Но Тэхён же не слабый — вершин собрал не мало, но отчего-то бешенство заливает глаза, проникает в мозг, течёт по прожилкам, по всем нервным путям, кровь его гонит по артериям и изгоняет по венам. Оно останавливается в кончиках пальцев, там остывает, отчего их покалывает.
Он достаёт смартфон из кармана куртки и перезванивает на пропущенный вызов, просит друга забрать его из дома как можно скорее, еле шевеля губами.
— Тэхён, выслушай... — Минни выбегает из дома, придерживая первую попавшуюся куртку на плечах, сопротивляясь прохладному ветру, и резко останавливается, видя парня, замершего на ступенях, — умоляю...
— Ты теперь можешь уходить.
— Тэхён...
— Ты не расслышала, Минни? Ты теперь можешь делать что-угодно и с кем-угодно, только не возвращайся в мой дом. Я не хочу больше видеть тебя, — может ли существовать на планете нота, ничем не окрашенная? Ни печалью, ни радостью, ничем таким людским. Единственная безэмоциональная, нечеловеческая нота, похожая на внутриутробный животный плач. Если существует, то она сейчас растворяется в голосе кудрявого парня, что спускается на одну ступень ниже.
— У меня не было с ним ничего из того, что ты там себе выдумал.
Игнорирование проблемы — не лучший выход. Так делают золотые детки, которых не научили, что всегда можно найти решение задачи, исправить, стереть и нарисовать заново.
— Да посмотри же на меня! — девушка дрожит, стоя на заснеженном крыльце в одних носках. Она хватает парня за рукав тёмно-оранжевой куртки, пытаясь развернуть, но ей противостоят и отталкивают, отдаляясь. На ладони остаётся ледяной ожог.
— Ты пахнешь другим! Что нужно делать с человеком, насколько нужно быть близко, чтобы впитать в себя его запах, Минни?! — снежинки приземляются на лохматые тёмные кудри, на изогнутые болью брови, на искривлённые досадой губы. — Того парня в кровати я тоже выдумал? По-моему, он очень даже реальный, — другая интонация, другая нота. Последнее предложение с усмешкой, с издёвкой, с желанием задеть и оказаться единственным правым. В нём огня больше, чем крови и он распадается на искры.
Ким вытягивает руку вперёд, оставляя пространство для девичьей вытянутой руки.
— Это теперь наше расстояние. Ближе не подходи.
Расстояние боли и слабости. Между ними два метра. Вытянутая рука, как меч, приставленный к горлу. Они стоят там, как статуи из разных городов, единственные живые существа среди деревьев-великанов и дома — свидетеля ужасного преступления, как воины одной и той же войны, победители земель, что стёрты с карты мира ужасными пожарами, взрывами, залитые чужой кровью. Два воина на страже собственных границ, тонущие в затишье сердец, обычно бьющихся в унисон.
— Тэхён, позволь мне объясниться, и после этого я сделаю то, что захочешь ты, — она ждёт какой-либо реакции, но, не получив её, глубоко вздыхает и начинает спокойно говорить, гипнотизируя затылок парня. — Он сказал, что он твой друг, приехал из Кореи и очень хотел увидеть тебя, поэтому я впустила его. Не зная, сколько ему придётся тебя ждать, я предложила ему напитки. Я не знала, что он не переносит алкоголь... Он сразу же превратился в какой-то бесформенный мешок с костями, отчего мне пришлось тащить его на кровать. Я же не могла оставить его на полу, он же вроде как твой друг. Наверное, поэтому я пахну им, — она наблюдает, как крупные хлопья снега падают на мужские волосы, её пылающий взгляд следует за ними, из-за чего снежинки сразу же тают, коснувшись волос. — Он в два раза больше меня, Тэхён, у меня закружилась голова и, видимо, я на некоторое время потеряла сознание, а, проснувшись, подумала, что рядом ты, — последнее брюнетка сказала на одном дыхании, без пауз и нужных интонаций, чтобы скорее донести всю суть, доказать невиновность, потому что казалось, что время на исходе. Ладонь горит от холода и сердце леденеет. Она видит, как слегка дёргается его голова, доказывая усмешку, и она добавляет. — Да-да, как в тупой комедии, Тэхён, ты прав.
Но бесполезно. В нём сейчас ярости больше, чем любой другой жидкости, поэтому Минни получает в ответ молчание. Настолько резкое, настолько оглушающее и звенящее в желудке, что слышно, как белые хлопья приземляются на хвойные ветви в нескольких метрах от дома. А ещё слышен хруст, рёв двигателя, и виден свет фар.
Дорогой спорткар оказывается у крыльца. Затемнённое окно опускается, и оттуда выглядывает светлая лохматая голова с широкой улыбкой.
— Я и моя малышка к твоим услугам, Тэхён. Привет, Минни, — парень машет рукой, доставая изо рта розовый чупа-чупс.
Девушка лишь кивает, рассматривая каждый шаг Кима. Он почти касается ручки водительской дверцы, желая заменить место друга, как его останавливает голос.
— Он пьяный, Тэхён... Он поведёт пьяный? — она сбивается, топчется на месте.
— Да брось, Минни, я выпил всего пару бутылок. Я нормально себя чувствую...
— Хорошо-хорошо, Тэхён, — она сбегает по лестнице, пропуская слова и ступени, пролезает в узкое пространство между дверью автомобиля и юношеским крепким телом, ныряя под руку. — Я сейчас же уйду, если ты не хочешь меня видеть, только останься сегодня в доме, пожалуйста.
Он лишь приоткрывает дверцу, толкая девушку ближе к себе. Прижимается к ней, отчего брюнетка немного выгибается назад, приближается к её лицу, делает глубокий вдох. Чувствует чужой запах и шепчет прямо в губы: «О, ты правда не расслышала? Уходи, Минни».
Тэхён хлопает водительской дверью, закрывая её, обходит машину, подставляя себя по свет фар, как прожекторов, словно самый талантливый артист. У Минни получается обойти машину с другой стороны намного быстрее. Она облокачивается на дверь, вытягивая вперёд руку, как несколько минут назад это делал Ким.
— Я уйду, только ты останься дома, — лёгкий наклон головы, всё ещё дежурная улыбочка и надежда на благополучное ближайшее будущее.
— Я сам решу, что мне делать, — он на неё даже не смотрит, скользя взглядом по тёмной макушке на второй этаж дома.
— Ладно, — Минни опускает руку и отходит от двери, — ну и катись...
— А ты иди потрахайся ещё с кем-нибудь.
Эти слова ранят сильнее, чем должны были. Он режет сталью её любовь, и та ядом заходится, плачет бензином и огнём. Пламенная жидкость растекается, заполняет глаза горючим чёрным полотном. Его ошибка в том, что он видит перед собой лишь победу.
Девушка преодолевает расстояние вытянутой руки за один шаг, сжимает ладонью мужские острые скулы, надавливая пальцами, и притягивает лицо Кима к себе. Он теряется, а Минни смотрит в медовые глаза, не разжимая от злости зубов.
— Ты помнишь, что сказал мне? Помнишь? Давай же, умри ради меня, — слова прозрачные, он их не видит, но ощущает, как код, как ДНК, как приказ, что должен быть беспрекословно выполнен.
Он садится на пассажирское сиденье, не поворачивая головы. Осознание приходит в ту же секунду, растворяя злость, Минни не понимает, зачем она это сказала, и не слышит, что Тэхён говорит другу из-за закрытых окон. Но не на шутку боится. Внутри всё сжимается, выдавая плохое предчувствие.
Она смотрит вслед машине слишком долго и тяжело, словно времени и пространства нет совсем, словно Минни забыла, кто она, где она, чувствуя себя маленькой девочкой, не способной что-либо исправить.
Когда машина выезжает на магистраль, Тэхён собирает все оранжевые фонари слезящимися глазами, давая им номера.
Один...
Два...
Шестнадцать...
Двадцать девять...
— В норме?
— Да, сойдёт... Ты не спросишь, что случилось?
— Зачем, если время всё равно рано или поздно исцелит вас обоих? — все это твердят. Она тоже так говорила, но, кажется, Тэхёна только время и не берёт. — Абсолютно всё в этом мире встаёт на свои места. Понимаешь? Сломанные кости всегда срастаются.
— Материи восстанавливаются с большим трудом, нужно приложить много усилий, а я не знаю, нужно ли это мне. Нужно ли это ей.
Джухёк молчит, набирая скорость.
— Я завидую тебе, Тэхён, — он не продолжает. Алкоголь развязывает ему язык, поэтому он не подбирает нужных слов, он что-то обдумывает, ищет варианты. Странное чувство стынет в воздухе. Ким будто пытается увидеть через серую дымку или услышать сквозь километровую толщу воды. — Признаться, мы все завидуем вам. Найти такую любовь...при этом ничего не отдав взамен, большая удача, Тэхён, ты же понимаешь?
Брюнет, сбитый с толку таким началом разговора, заторможенно кивает, не отводя взгляда от друга, чьи стеклянные глаза застыли на заснеженной дороге.
— Цени её до самой своей смерти, думай о ней всегда.
Воздух в машине сухой, движется по машине атомами, отскакивающими от поверхностей. В носу и на языке резкий запах машинной ёлочки. Это какой-то хаос и бред. Ему бы сейчас перебирать длинные волосы, что чернее ночи, девушки, которую он шепотом умолял не покидать его колени.
Тэхёну бы холод, лёд, чтоб ударило в голову новой светлой мыслью, а не липкое пространство самбуки и кофейных зёрен.
— Ты чё напрягся-то? — Джухёк ненавидит молчание, печаль и бедность, поэтому запихивает в пустое пространство души и ума дорогие вещицы, травку и легких дев-однодневок.
— Задумался... — Ким упирается локтем в подлокотник, укладывая щёку на ладонь, и всматривается в зимний пейзаж, проносящийся за окном.
— А это уже ни к чему хорошему не приводит. Надо расслабиться. У меня тут завалялась полная бутылочка, — он отпускает руль и через правое плечо поворачивается назад, ища что-то на заднем сиденьи. Какая прекрасная свобода движений, когда ремень безопасности не сковывает тело.
— Джухёк! — Тэхён тут же хватает руль, почувствовав легкий толчок, когда машину повело в сторону, и автомобиль, проносящийся по встречной полосе, ослепил фарами и оглушил возмущённым сигналом.
— Вот она! — слышится лязг бутылок, и парень довольно выдыхает, возвращаясь в прежнее положение, делая несколько поспешных глотков.
— Возьми руль, Джухёк!
Водитель возвращает левую руку на руль, стабилизируя движение, а правой протягивает зелёную бутылку другу.
— Не хочу... — Ким надеется быстрее отдышаться и забыть кадры, промелькнувшие несколько секунд назад в голове, где новенький блестящий спорткар разлетается на помятые детали от удара.
— Давай же... Забудешься на одну ночь. Давай, Тэхён! Тебя нужно опустошить и перепрограммировать.
Брюнет всё же неуверенно берёт бутылку, ставя себе на колени, и несколько секунд гипнотизирует влажное горлышко. Делает небольшой глоток и собирается опустить бутылку, как Джухёк приподнимает донышко согнутым указательным пальцем, заставляя друга выпить больше.
Тэхён сквозь зелёное стекло фокусирует взгляд на дороге и замечает толстые деревянные ящики, покрытые грязью, что трясутся в кузове грузовика, до столкновения с которым остаётся полметра. Ким пытается кричать и давится прозрачной жидкостью, старается дотянутся до руля или хотя бы водителя, чтобы избежать аварии.
Джухёк прокручивает руль до упора, выезжая на встречную полосу, и обгоняет грузовик.
— Поторопись, кретин, я еду трахать твою жёнушку, — кричит блондин, показывая водителю средний палец, когда спорткар равняется с перевозчиком, но он сигналит, что-то говорит и указывает на дорогу.
Тэхён такие фразы больше не кричит. Его девочка с угольными волосами не позволяет, точнее, рядом с ней таким мудаком быть не хочется.
Парни не слышат предостережений, пока не чувствуют удар. Встречная легковушка не успела притормозить, выйдя из-за поворота.
Тэхён видит все словно в замедленной съёмке: как осколки впиваются в лицо, глаза и ладони Джухёка, и он бьётся головой о руль, вгоняя их в череп, как он не знает от какого удара орать больнее, как железный бампер выворачивается наизнанку, сковывая ноги водителя легковушки, и мышцы разрываются, как натянутые резиновые ленты, как грузовик разворачивает по зимней дороге, и тяжёлые ящики рвут скрепляющий канат и летят в место, где сцепились две машины.
Тэхён теряет пространство, пробивая лбом лобовое стекло, и растекается мешком с хрупкими костяными осколками по лобовому стеклу встречной машины. В глазах лопаются линзы и струны подо лбом. А дальше удар чего-то совершенно неподъёмного по спине, боль, хруст, темнота и невесомость, момент, когда узнаёшь истинную свободу, когда отрываешься от мира, поднимаясь, и видишь ночные огни и истину, спрятанную в самом начале любви.
Я распадался на частицы, пока ты не могла остановить слёзы на одной из заснеженных остановок.
Две вещи, которые я до сих пор не могу отпустить после той аварии — это то, что передо мной было твоё лицо, когда я безжизненный валялся на чужой машине, как тряпичная кукла без костей, и мысль о том, что Джухёк умер сразу же. Кровь просто заполнила его череп за несколько секунд и всё: давление, вспышка, его нет. Ему не дали больше ни единого шанса, а мне дали. Зачем? Я меньше виноват? У меня карма почище? Разве я кому-то ещё нужен? Почему твоя боль, Минни, не стала моей смертью? Почему я так сильно пристрастился к тебе, как к наркотикам, как к звёздной пыли из галактик?
Теперь я понимаю, что эти две вещи имеют тонкую связь, граничащую с безумием. Я почувствовал, как хрустнула спина, и это последнее, что я чувствовал в своём теле. Проснулся в госпитале и понял, что не могу ничем шевелить.
Травма спинного мозга. Это пять часов блюёшь от чистой боли с перерывами на слёзы и сопли, настолько ощутимой боли, что даже буквы в мыслях не можешь составить в слово, а эти самые пять часов проходят как пять веков. Секунды, когда желудок не извергает солёную воду фонтаном, потому что он не принимает ничего и, кажется, уже сверкает изнутри от всех манипуляций с водой, называют отдыхом. Когда тело перестаёт дрожать, ко лбу прикладывают ледяное полотенце, которое станет влажным от стекающего пота, и хочется просто сдохнуть в следующую же секунду, потому что всё начинается заново.
Тебя пускали ко мне редко, но каждый раз, когда твоя прохладная рука касалась волос и лба, чтобы вытянуть мои мысли и боль себе в ладонь, становилось чуть легче, потому что я всё же что-то чувствовал в теле: тошнота, огонь, сомнение или знак прощения.
Я засыпал глубже города, что напоминал мне муравейник, глубже бессилия и боли, ломающей череп на части, как апельсиновые дольки.
Тэхён весь бледный, холодный, как потухший костёр. У него лохматые сухие волосы, щетина, царапающая ладонь, и пустой застывший взгляд, колющий Минни колени.
— Что это? — он скрипит, как старый сундук, что десятилетиями жил на морском дне, пропуская сквозь себя всех китов и дельфинов.
— Это спицы, — девушка говорит аккуратно, очень тихо, скользя по углам горькой правды. — Ты помнишь, что произошло?
Юношеский опустошённый взгляд замирает на ногах, подвешенных к потолку, сквозь которые проходят железные спицы. Его глаза наполняются слезами, когда Ким пытается ими пошевелить, но тщетно. Ничего ниже пояса не заставляет тело покрыться мурашками и ощутить холод пальцев.
Он быстро кивает, поджимая губы.
Бело-голубые тона комнаты режут Минни глаза. Она слышит, как пищат аппараты, как шаркают резиновые подошвы врачей и пациентов за дверью, и как прерывисто и шумно дышит Тэхён, нервно сжимая простынь тонкими худыми пальцами.
— В-врач сказал...
— Я не хочу оставаться здесь, — ему очень сложно говорить, в пересохшее горло словно засыпали песок и язык не слушается.
— Врачи полагали, что ты не проснёшься, — девушка мотает головой, — им нужно провести обследование.
После этой фразы Минни не могла ничего сказать, так как все её попытки оборвал врач-невролог, задававший Тэхёну кучу вопросов, проверяя его память и способность мыслить. Её стали впускать в палату ещё реже, боясь, что она вызовет неприятные воспоминания, которые помешают лечению.
Все часы и минуты, что ей разрешали проводить около него, она сполна наполняла собой: говорила о их прошлом, улыбалась через силу, пока он молчал и смотрел всегда в одну точку или специально громко листал глянцевые журналы, чтобы заглушить некоторые девичьи слова, или надевал наушники с громкой музыкой, закрывая глаза. Тэхён был действительно изобретателен в способах ухода от реальных проблем.
Тогда Минни садилась рядом, рассматривая его исхудавшее лицо, представляя, как всё снова встанет на свои места.
— Я не понимаю твою философию, Минни! — вспыхивает Ким, срывая с головы наушники, те падают на живот. — Я не хочу твоей жалости. Я задыхаюсь от тех слов, которые ты даёшь мне.
Она качает головой и устало поднимает на него взгляд, чувствуя, как всё напряжение, что она равномерно распределяла по всему телу, концентрируется во рту с горькой слюной.
— Мне надоело, что ты говоришь со мной, как с чужой. Я этого не заслужила, — девушка прикладывает тыльную сторону ладони к своему лбу, тяжело дыша. — Я провожу с тобой всё своё время, не посещая занятия и не встречаясь с друзьями, а ты ведёшь себя, будто тебе недостаточно всего, что я даю! По-моему, ты заигрался, — у Минни трясутся пальцы, руки, плечи, губы, длинные чёрные волосы падают на лицо от резкого движения, она встает около его кровати и замолкает, когда его пустой взгляд останавливается на её глазах.
— Я не понимаю, что тебя здесь держит, Минни, я же тебя... — левый уголок губ ползёт вверх. Его забавляет, что это единственное, на что хватает сил, — бросил.
Его слова, как морозный вечерний воздух сквозь форточку, залетают в её ноздри и глотку, остужая весь пыл внутри. И всё вдруг становится таким понятным, таким прозрачным и лёгким. Снова.
— Если ты так этого хочешь... — она забирает свою сумку, лежащую на гостевом диванчике, выкладывает зелёные яблоки для него, и останавливаясь у двери говорит: «Запомни, что я тебя не кидаю, не бросаю, не изменяю тебе и не говорю «прощай». Я тебя просто оставляю. И пусть судьба сама подберёт тебе подходящий вариант — человека, который никогда не перестанет выбирать тебя».
Она последний раз взглянула на него, желая напоследок поцеловать Кима в щёку и запомнить его кожу на своих губах. Минни спускалась по лестнице в жизнь, которая будет прожита без него.
Так я нырнул в затяжную депрессию — заставил тебя потерять любовь, а сам развешивал объявления, словно потерял не чувства, а кота. Видела бы ты лица моих друзей, что приходили навестить меня, и видели, как я пылал, издавал истошные вопли, собрав всё то, живое и целое, что было внутри, как срывался на них, разрушая себя. Мёртвое море с сиренами и осьминогами-убийцами поселилось в моих глазах. Меня не узнавали даже родители. Тяжело видеть вместо своего ребёнка пустоту и бесчувственность, я понимаю. Я бы тоже отказался от себя, если бы мог. Они смотрели на меня, сожалеюще поджав губы, и постоянно переглядывались, потому что даже большие деньги не могли вернуть мне ноги и то прекрасное обещанное будущее с тобой.
Однажды я встретил девушку с мечтами величественнее и больше моих. Девушку со сложной и странной жизнью, которую она тщательно скрывала под приветливостью и общительностью. Она напророчила мне неземную любовь по линиям на ладони. Мы оба знали, что она не ошибается...
Если бы я смог отодвинуть гордость, милая Минни, ты бы простила меня?
Знаешь, мне теперь любая радость, любое счастье, любая улыбка даётся с большим трудом, словно приходится рот и грудь распарывать ржавым тупым ножом. Резкой болью отдаётся мысль: «Жаль, что в этой жизни у нас не вышло».
А в другие я не верю. Не верю в инопланетную жизнь, не верю в рост и эволюцию, не имею религии, чтобы верить в реинкарнацию. Я перечитал сотню научных работ о космосе, о чёрных дырах, созвездиях и миллионах галактик. Но ни в одной не говорилось, что центр Вселенной — любовь. А я теперь холоден ко всем.