Моя Анита

Я сидел и слушал, как Сеня зашуршал на диване, как его дыхание превратилось в тяжёлое, тупое бормотание. Пахло пивом и жиром — всё это задыхалось в комнате и саднило в носу. Казалось, сам воздух тут коррумпирован — как старая банка, в которой что-то тухнет.

Анита — будто отрезана. Каменная. Её глаза смотрели в пол, но не видели. Я чувствовал каждую её мышцу, каждую мелкую дрожь, как будто она была мне на ладони. Держать её — это было просто действие, автомат. Но под этим автоматом шевелилось другое. Тёплое, скользкое, гадкое чувство собственности.

— Молча, — пробормотал я сначала себе, потом ей. Слово прозвучало как приговор.
Она даже не отреагировала. Лицо ровное, как панель у окна. Руки сжаты в кулаки, пальцы белые, ногти в коже штаны. Дыхание — маленькие щелчки.

Я вспомнил, как отец учил меня: чтоб тебя уважали — нужно, чтобы боялись. Учение было простое, дурацкое и убогое, как бита во дворе. И вот оно снова — в груди, как ржавая игла. Я поймал себя на том, что хочу не защитить её, а пометить — чтоб никто не смел. Ни Сенька, ни кто ещё. Моя. Моя метка — и всё.

Я провёл пальцем по её шее, по краю укуса, где засохла корка. Кровь чуть подсохла, след получился тёмный, как обещание. Сердце у меня ёкнуло, и вместе с этим в горле поднялась злая, тупая радость. Сука, подумал я, вот она — земная правда.

Её мысли я не слышал, только видел движения губ. Может, молилась, может, считала секунды. Может, в голове перебирала старые добрые способы выжить. Я не знаю. Знаю только, что в её тишине был не мрак, а напряжение — маленькая батарейка, которая ещё держит свет. И этот свет раздражал меня. Почему? Потому что он не для меня. Потому что её глаза не искали меня.

Я хотел ударить Сеньку. Хотел встать, подойти и разбить ему морду, чтобы было нечем больше ржаветь — ни зубы, ни смех. Но вместо этого я сидел. Сжимал её талию, будто вцепился в единственный якорь, что остался в этом доме. И шептал себе: держи. Держи. Держи.

Я наклонился ближе и прошептал ей прямо в ухо — не громко, чтобы Сеня не проснулся и не заржал снова:
— Ты не того боишься, Анита. — сказал я, и в голосе моём было не утешение, а приказ.

Она не повернулась. Лицо её всё так же было пусто. Но я видел, как грудь чуть дрогнула. Малюсенькая реакция — и в ней опять появилась власть надо мной: не её, моя. Я выдохнул. Это был хриплый выдох: смесь желания и злобы, как если бы внутри меня сойки устроили склок.

В голове всё раскладывалось по полочкам — Сеня посмотрел, Сеня пошутил, Сеня заметил. Это словно кто-то брошеный окрик дал мне карту: я понял, кто теперь знает. Знал и ещё кто-то — значит, нужно крепче закрыть двери. Нужно драть от себя всех, кто захочет заглянуть.

Я сжал кулаки. Ничего не сказал вслух — слова тут ничего не решают. Действия решают. Я опёрся лбом о её плечо и тихо, почти беззвучно, повторил ещё раз:
— Не того..

Тишина ответила мне — холодная, как плита. Но это была моя тишина: плотная, закрытая. И в ней я вдруг ощутил, как легко становится дышать от одной лишь мысли — что пока я здесь, никто не посмеет взять то, что мое.