- Любовь, да?
Сеня пил. Уже с шумом.
Пиво капало на майку.
Он не вытирался — только почесал пузо под тканью, громко фыркнул.
Взгляд у него стал тяжелее.
Плавал. Но точно знал, где держаться.
— Слушай, — говорит. — А ты… чё, прям вот так? Каждый день, да?
Смотрит на неё.
В голосе — шутка. В зубах — гниль.
Я молчу. Не отвечаю.
Он продолжает:
— Ну, не знаю, у меня б, наверное, не встал на такую тихушницу. Хотя… если разогреть.
Может, ты там её уже… расшатал? Ха?
Видно ж, что она у тебя почищенная. Прям лощёная. Вон аж блестит вся…
Он тянется рукой — как бы в воздух.
Показывает движение ладонью, будто по бедру ведёт.
Не касается. Но достаточно близко, чтобы тело Аниты напряглось резко.
Я почувствовал, как она будто втянулась внутрь.
Спина — камень.
Плечи — будто прибиты к лопаткам.
Голова вниз, ниже, почти к груди.
Дышать — почти не дышит.
Пальцы вцепились в свои же штаны.
Сеня всё говорит:
— Ты чё, не делишься теперь?
Я ж не на всегда. Только… на пробу. Малость.
Я её даже не сломаю, честно.
Просто… попробую, как оно.
Пауза. Он пьёт. Облизывает губу.
И добавляет, глядя ей прямо на колени:
— А может, ты сам не в силах, да? Может, она у тебя не даётся? Ну, я бы помог, чего уж.
И при этом делает жест —
Два пальца, быстро — движение, как будто внутрь.
Грязно. Необратимо.
Смеётся. Сам. В нос. Как свинья.
Я всё это время молчал. Держал её.
Чувствовал, как она мелко сотрясается.
Как будто подо мной дрожит стул.
Как будто сейчас… развалится.
И только тогда —
Поднял на него взгляд.
— Хватит, — сказал. Тихо.
Он ржал ещё. Пару секунд.
Потом замолчал.
Челюсть двинулась в сторону, как будто хотел что-то сказать — передумал.
— Да я чё… я ничего. — пробурчал. — Просто шутка. Тьфу ты, блядь. Всё такие нежные стали. Не поделиться, не посмеяться. Сами, блядь, ходите, как будто вас в детстве никто не обнимал.
Он поднялся, потянулся.
— Всё, я, короче, ночую. У тебя ж диван есть. Или куда ты меня? К стенке, да?
Я не ответил. Только рукой сильнее сжал Аниту за талию. Она даже не вздрогнула уже. Всего малость. Будто всё в ней выгорело. Только губы чуть шевелились. Не в молитве.
Просто — как будто тихо что-то уговаривали внутри себя. Чтобы выжить.
Сеня почесал пузо, взял последнюю банку.
Потопал к дивану, хрустнул спиной.
— Я ща… подремлю. Не выгоняй, ага? Всё равно до утра хрен куда доберусь. У тебя тут… тепло, блин.
Семейно.
На слове «семейно» — усмехнулся. Сквозь нос. Криво. И всё понял.
Уже спиной ко мне.
Уже почти ушёл в проход.
И вдруг — будто случайно, будто ни к чему —
кидает через плечо:
— А ты ей шеи-то глянь…
Хе. Укус как у псины. Аж до крови. Любовь, да?
И пошёл. Топает, скрипит досками,
и смех — булькает, давится в животе.
С довольным видом, как будто только что похлопал по заднице чужую женщину в лифте.
А она — застыла. Прямо на коленях. Как кукла, у которой выдернули батарейку. Я чувствовал: спина — стекло. Бёдра — камень. Пальцы — вцепились в свои штанишки так, что побелели костяшки.
Губы не шевелились. Даже дыхание не шло.
Только сердце под ладонью билось.
Не быстро — а как будто в последний раз.
А я сидел. И знал — он видел. Укус. След. Метку.
И понял, чья она теперь.