Помнишь? тыж мне должен.
— Пойдем, поболтаем, — крикнул он через всю хату, расползаясь на диване, как жирный кот. — Расслабься, хозяин, я тут культурно полежу. Уютненько у тебя тут.
Я швырнул взгляд в его сторону. Уютненько, блядь, — думал он про мой дом или про то, что я сюда привёл? В комнате было такое ощущение, будто кто-то влез грязными сапогами и начал мерить стены чужими руками.
— В спальню, — коротко сказал я Аните. Она дернулась и молча ушла. Шаги её казались беззвучными, как будто она боялась потревожить сам воздух.
Он развалился как шар, растянулся на диване и хлопнул вторую банку на стол, от удовольствия ухмыльнувшись. В свете экрана его лицо было похожее на мокрый пакет — блестело, складки текли. Он помахал мне ладонью, приглашая сдаться на милость.
— Садись, — сказал он. — У тебя тут ништяк, чё. Домик — как для короля. А девка-то у тебя… молодая, да? Не стесняйся, покажи, чо там за сокровище держишь. Я ж старый товарищ, ради общего дела могу и глаз прикрыть — ну, если хочешь, чтобы всё шито-крыто было.
Я сел. В горле как будто что-то прикусило. Слушать его — одно мучение; его беззастенчивость — другое. Но голос его про Аниту был тонкий, как рамки для мусора: шутка, и в шутке — пометка, проверка. Он пытался сунуть нос туда, где не стоило.
— Не твоё дело, — сказал я коротко.
— Да ладно тебе, — проворчал он, отхлебнув. — Я просто интересуюсь. Просто люблю смотреть, как люди уживаются. А то ведь бывает: принесёшь домой «сокровище», а потом жалко — не знаешь, как распорядиться. Ты-то сам-то как? Держишь для себя или с кем делиться собираешься?
Он засмеялся, противно, как будто замокнутый в горле смех. Я почувствовал, как в груди поднимается знакомая твердость — ненависть, дуреющая и холодная. И вдруг он, этот жирный мерзавец, вспоминает прошлое, словно щиплет меня за шкуру, чтобы напомнить: «ты мне должен».
— Помнишь, — промямлил он, потянув губой, — как под Белым мы шарились? Хе. Хорошее время было. Ты ж помнишь, когда тебя вытащил… то есть, стал бы мне благодарен, да? — Он посмотрел на меня с хитрюгой, как будто вдруг вспомнил про старую табличку долга.
Слова как будто включили магнитофон в голове, и я провалился в прошлое.
Это было холодно до костей. Земля — глина и вода; сапоги вязли, как будто кто-то тянул тебя за пятки. Белый кричал так, что слова рвались и терялись в ветре — короткие приказы, как удары по утюгу. Ночью мы перемещались по пояс в холодной грязи, дышали, как дырявые насосы, и не знали, где следующий выстрел ввалится. Тогда стены доверия были тонкими, как бумага, и любой шорох означал смерть.
Сеня тогда был таким же жирным и вонючим, только помолодевшим от сапога. Но он был там — рядом, всегда где-то в тылу, оттягиваясь на чужой храбрости. Я тогда думал о нём гадости — трус, зануда, спиной кукловода. Он пилил, когда мы стояли в наряде; ел первый кусок хлеба; сотню раз падал духом и поднимался. Ненависть с ним была как постоянная погрешность: раздражал, но без него как-то не выйти было.
Мы попали в переполох у реки. Схватка была короткая и грязная — шум, вспышки, крики, и земля будто взорвалась из-под ног. Я получил по голове — удар или осколок, не помню, мир сжался до одной точки. Я лежал, и мир был только тяжёлый запах пороха и песок во рту. Я думал, что всё. Господи, думал, всё.
И тут Сеня — сотрясённый, с мокрой рубашкой, глаза блестят, сопли на губах — хватает меня за куртку и тащит. Рвёт меня, тащит прочь, как будто перетаскивает мешок. Чит-фрагмент силы в нём: страх, да, но какая-то звериная решимость. Он пнул кого-то мне по пути, где-то матом вытащил из крови. Я помню только, как он не дал мне умереть там, на холоде.
Он спас меня. Один раз. Один ебучий раз, и с тех пор это — его лавровый венок. Он гладит себя этим словом «вытащил», как кот мурлычет. С тех пор я слышу это от него как причину — «ты мне должен». И меня это разъедает изнутри.
Я вернулся в комнату в тот момент, когда Сеня подносил банку к губам, и в его глазах была не просто наглость — в них светился инженерный расчёт. Он видел, что я думаю, и понял: карта с его «долгом» играет.
— Ну так? — проворчал он. — По-любому, ты мне как-нибудь отплатишь, да? Не забывай, кто тебя вытаскивал, а? Мы же братья по делу, хе.
Я смотрел на него и видел — не святого, и не друга. Я видел манипулятора, который умеет тянуть нитки старины, чтоб получить доступ к тому, что ему хочется. И эта мысль гнала во мне ледяную ярость.
— Забудь слово «должен», — сказал я тихо. — Оно тут не к месту.
Он рассмеялся в ответ — не насмешливо даже, а снисходительно, как к ребёнку, что лезет в карман старика. Но в его смехе есть угроза: он знает свои права.
Я вернулся к реальности, и запах пива ударил снова. Анита где-то в комнате за дверью, её дыхание слышно, как небольшой моторчик. В глазах у меня был хрустальный лёд: честь, которую он тянул за собой все эти годы, для меня ничего не значила. И вместе с этим я понимал: убрать его — вот что крутилось теперь как идея. Но это было не раньше времени думать вслух.
Сеня сидел и жевал свою победную мысль. Я молчал, потому что слова ничего не решали. Делать — вот что решало.