- .. а вот, старик твой..
Сеня развалился на диване, пузо на воздухе, пиво в руке. Телек орал. Он трындел без остановки — про службу, про баб, про то, как он «всегда выручал», дуга от него ушла, дура неблагодарная.
Я сидел рядом в кресле, молчал. Слушать его не хотелось — влетало в одно ухо, вылетало из другого. Чужой гул. Ненужный.
Мне вообще не усралось, что он там несёт. Пиво, бабы, армейские байки. Всё это не про меня. Всё это мимо.
Но я всё равно сидел. Думал, что если рот ему заткнуть прямо сейчас — станет тише. И легче.
— …а старик твой, — вдруг сказал он, и вот тут я насторожился, — ух, какой мужик был. Я помню его.
Я вздохнул резко, будто в горло песок попал. Вены на руках сразу вздулись, кровь пошла быстрее.
— Здоровый, злой… ты весь в него. Только он пожёстче. Он, если бил, так чтоб запомнили.
Я опустил глаза. Конечно, я помнил. Я помнил, как мать влетала в стену плечом. Как хрипела. Как отец мог выволочь её за волосы на кухню, как собаку. Как однажды — нож. Тогда и всё кончилось. Тюрьма.
Сеня хмыкнул, будто это анекдот:
— Ну и чего молчишь? Я-то помню, за что его повязали. Мать твою. Вспылил. Но он ведь всегда такой был. Убил бы ещё раз, если б воскресла.
В висках загрохотало. Я сжал кулаки. Он не понимал, куда лезет.
А потом добил.
Сеня кивнул подбородком в сторону спальни:
— А эта твоя, девка.. похожа ведь. На мать. Прямо вылитая. Только молодая ещё. Чистая. Хе, ты её не случайно такую выбрал, да? Чтобы было куда руки тянуть.
Он трындел, пиво в руке плескалось, телевизор орал, а я слушал как будто через свист в ушах. Всё мимо. Всё — хуйня.
Но он полез туда, куда не лезут. Про мать — и что-то внутри меня лопнуло, как тонкая проволока.
Он усмехнулся, и я уже не слышал слов. В ушах — только возня, только прошлое: скользкая кухонная плитка, женский крик, глухой удар. Я встал, не думая. Рука сама попёрла в сторону. Движение было чисто механическое — век стоишь, а потом искра, и всё.
Первый удар вышел быстрый, как выстрел. Ладонь в челюсть — слышен тупой глухой хлопок, банка пива взлетела и ударилась об стол, разлетелась пена. Сеня всхрипнул, глаза округлились. Он закашлялся, будто в горле у него засело что-то чужое. Хотел рявкнуть — и его рот скрутило.
Он отмахнулся, схватил меня за запястье — ногти врезались, боль — острие. Я рванул, толкнул его в грудь; диван скрипнул, подушка соскользнула. Он перевалился назад, но не как труп — как старая собака, которая вдруг решает, что ещё поборется. Хриплый смех, зубы в углу рта.
— Ты чё, совсем?! — проплёл он и попытался схватить пульт, чтобы включить звук громче, спрятаться за шумом.
Он метнулся к бутылке на столе — хотел ударить меня ею. Я успел кинуться первым: локоть в живот, он согнулся, и у нас началось настоящее месиво — руки, ноги, волосы, скрип мебели.
Он бил меня неуклюже, вяло, но с дикой, панической силой; я бил быстрее, чище, как будто ударом вытеснял из себя что-то клеящееся и вонючее. В голове — только ритм: бить, чтобы не думать. Каждый удар — как счёт, как вычитание прошлого.
Сеня схватил меня за ворот рубашки и тянул вниз — кожа скрипит при пальцах, дыхание перехватило. Я прыснул ему в лицо — пиво, слюна, блёклый свет телевизора. Он повернулся, рассердился вдруг, и дал подзатыльник, потом попытался вскарабкаться, но я уже запустил локоть в скулу — звук хрустнул, кто-то где-то в голове закричал, и он согнулся. В уголках его глаз потекли слёзы — не от жалости, а от страха. Он хрипел, дышал через зубы.
Я не помню точного перехода. Помню только, что крики Сени стали тоньше, что руки мои были в крови — чужой, возможно его. Помню вкус железа во рту, и как внутри меня всё лопнуло окончательно: «хватит».
Я схватил его за горло. Хватка была простой, звериной. Пальцы вдавили в плоть, и мир стал узкой щелью — только его глаза, только их мутность, только желание, чтобы он перестал дышать, говорил мне, что это правильно. Он брыкался, ногами барабанил по полу, стук отталкивал мебель, стаканы звенели.
— Молчи, — вырвалось из меня, и это было не просьба.
Он схватился за мои руки, дрожал, пытался вырваться. Я чувствовал его пульс под пальцами — быстрый, как барабан. В голове — отголоски отцовских криков, руки, которые били, слова, которые ломали. Я давил дальше. Казалось, что если я ослаблю хоть на миг — то это всё вернётся, и я сам снова стану тем, чего боялся всю жизнь.
Его движения стали редкими, потом редкими совсем. Рот больше не издавал нормальных звуков, только какие-то пузырящиеся выдохи. Ноги повисли, как у обрубка. Я держал, пока ладони не начали болеть, пока не стало ясно — он больше не двигается. Только глаза стекловидные, а в них тишина. В комнате — только телевизор, который теперь казался слишком громким и каким-то чужим.
Я отнял руку, откинулся назад, и в груди было так тяжело, что думать было больно. Пол был весь в пиве и пятнах — разбросанные банки, подушка свисла неровно. Сеня распластался на диване лицом вниз; изо рта струйкой выступала пена и какие-то капли крови. Я стоял и смотрел на него, и в голове было пусто, как в доме после бомбы.
Тишина была отвратительна. Наконец-то тишина. Но вместе с ней пришла паника — осознание, что с этого места он не встанет и что теперь надо что-то делать. Мысль вонзилась как стекло: от него надо избавляться. Не просто вырубить — убрать так, чтобы его «данность» мне никогда не напомнила.
Я слышал за дверью приглушённое дыхание — Анита. Она не вышла, но знала. Её тень мелькнула у косяка. Я видел, как плечи её задребезжали. В её взгляде не было мольбы; было что-то другое — страх, который теперь был ко мне привязан навсегда.
Я ходил по комнате, ноги тяжелеют, руки дрожат. В голове — сто способов, и ни одного нормального. В стороне — нож на столе от кухни; в углу — старые мешки; на балконе — темно. Думки мелькали как обрывки — вынести в багажник, закопать, отнести в реку, вызвать «друзей», устроить "случайность". Но даже эти мысли были уже инструментом: расчёт, холодная логика после жара крови.
Я остановился у дивана, опёр ладонь о его холодную спинку и закрыл глаза. Сердце гулко ударило. Я попытался вспомнить, кто я есть — человек, который делал это, или уже тот, кем я ненавидел быть?
Ответа не было. Только запах пива и крови, и улица за стеной, где жизнь тихо шла своей вонючей жизнью, не слушая ни чьей крови.