Моя Анита

Я отряхнул тряпку о край стола, смахнул с рук липкую тягучую корку, но всё равно пальцы дрожали. Кровавые разводы не вытираются быстро — они врезаются в кожу, оставляют запах. Стоял и думал, думал, думал — слов в голове не было, только одна тупая мысль: нужно действовать. Быстро. Без лишних звуков.

И тогда где-то в доме послышался шорох — тихий, едва слышный, как если бы кто-то боялся тронуть воздух. Я оглянулся. У косяка мелькнула её тень. Она пыталась вернуться в комнату, сделать вид, что не замечает, что не слышала. Дура — не услышать такое нельзя.

Я вышел ей навстречу спокойно, но в груди всё горело. Она вжималась в стену, глаза огромные, губы сжаты. Когда я подошёл ближе, она вздрогнула и, словно выдыхая, попыталась отскочить. Порыв — и уже от неё не уйти. Я схватил её за руку, сильнее, чем хотел, прижал спиной к груди, она ахнула, вырвалась, попыталась бежать — но шаг, и я рядом, рука на её рту. Хриплая маленькая нитка крика — и я зажал её губы ладонью.

— Молчи, сука! — выдохнул я ей в ухо. — Хочешь так здохнуть - скажи хоть слово.

Она зажалась всем телом, глаза вылупились, слёзы уже накрапывали. Её пальцы крепко сжались на моем предплечье. Сжал за талию сильно, резко. Писк как у испуганной мыши. Я дернул её за собой — к дивану, к нему, к тому, что ещё минуту назад было просто мерзким шумом в комнате. Труп лежал, и она посмотрела на него так, как будто видела в первый раз: полностью, окончательно.

Её глаза расширились, слёзы блеснули, но звук не вышел. Она попыталась вырваться — тонкая, дрожащая, вся сжалась — и я поволок её к дивану. Она прижалась ко мне спиной, её тело трепетало как помесь птицы и зверя: инстинкт бежать, но руки сковали. Её ладони царапали мою руку в попытке вырваться, но страх глушил силу.

Труп лежал прямо перед ней. Он был огромным пятном в комнате — как упавшая гора. Анита посмотрела на него, на меня и снова на него, и звук, который она издала, был больше чем крик — это было колкое, беззвучное «нет» внутри. Она пищала, как мышка, и её грудь вздымалась.

Я не думал словами. Действие пришло как инъекция. Адреналин дал мне странную механическую силу: я поднял его ёрзо — тяжесть была реальна и противная, но она не объясняла, как именно это сделать. Я просто чувствовал давление в плечах, и тело подчинялось. Он шлёпнулся в мою полосу — и я понял, что время на раздумья пропало.

— Иди! — бросил я Аните, не отпуская, — убирай гостиную. Быстро.

Она смотрела на меня, словно ожидая, что сейчас начнётся другой мир. Она не понимала, но делала. Она шла по комнате, хватала пустые банки, сбрасывала подушки туда, куда я указывал, дёргала шторы — руки её дрожали, движения — короткие и робкие, как у ребёнка, который впервые вытащили из воды. Я не объяснял, не говорил аккуратно: только команды, только жесты. Она слушалась потому что боится — не потому что хочет помочь.

Она не ответила словами — только захрипела и начала дрожать. Я чувствовал, как в её руках мелькало что-то — отрешённость, какая-то механика поведения, как у запуганного животного, которое делает, что велят, чтобы не убили ещё раз. Она подхватила то, что я показал, и начала двигаться. Её движения были рваные, неловкие, каждая мелочь давалась ей через зубы.

Действия шли как в тумане: я — ведущий, она — руки, которые двигались по инерции. Я не объяснял. Слова могли оборвать всё, могли дать ей шанс вопить или убежать. Она думала только о том, чтобы не смотреть на меня, чтобы взгляд её не пересёкся с моим — потому что в моих глазах был не человек, а решение. И это решение требовало работы.

Мы двинулись к машине. Я взял его за туловище — он тяжёлый, и это было физически сложно; паника прыгала по ребрам, слепая и резкая. Она помогала, как могла: схватила за что-то, подтянула — её руки дрожали, колени подкашивались, но она делала то, что просили, потому что не знала другого пути. Её лицо было белым, рот открывался — но она молчала, только дышала. Каждый её вдох казался военным преступлением.

На минуту в голове мелькнула мысль о том, как всё кажется нереальным: диван, телевизор, хлюпающая по полу жижа, её глаза — всё это было теперь частью одной картины, которую вернуть нельзя. Адреналин работал, давал силу, но не рассудок. Я чувствовал, как пальцы усиливают хватку, как мышцы болят. Мы вдвоём тащили его, и дом под нами звучал чуждо — полы стонали, мебель скрипела.

Она шла рядом, руки её трусились, губы шевелились без звука — молитва или проклятье, я не видел разницы. Иногда её взгляд встречался с моим, и в нём вспыхивала слезинка — но она моментально отводила глаза, как будто за это могут ударить сильнее. Я думал, что ненавижу её — и в тот же миг понимал, что люблю в ней только страх, что держит её привязанной.

Мы вернулись в дом, сдвинули то, что мешало, она убирала разбросанные банки и вещи, руки её дрожали, но она работала. Её движения были бессловесны и точны, как у машины на автомате. Я смотрел на это и чувствовал, как внутри меня клокочет что-то новое: не облегчение, а пустота. Пустота, которую не заполнить.

Когда всё было сделано настолько, насколько могли мы двое на этом взрыве адреналина, я оттолкнул её в сторону и потребовал тишины. Она осела на стуле, плечи её судорожно вздрагивали, глаза широко открыты, дыхание рваное. Я стоял и смотрел, и в голове — шум: что дальше, как дышать после этого, как смотреть ей в глаза, зная, что она знает.

Её паника была теперь моей маркой. И это пугало не меньше, чем то, что валялось на диване.