Уже поздно.
Я чувствовал, как она дрожит у меня под рукой. Каждой клеткой. Не от холода — от внутреннего крика, которому не дали выхода. Дрожь бежала волнами от шеи до колен, и под ладонью, лежащей на её талии, это было ясно, как пульс в виске. Я не отстранился. Напротив — сжал сильнее, чтобы почувствовать, как глубоко в ней этот страх пускает корни.
Её руки лежали на моих плечах — неуверенно, будто бы случайно. Но я знал: она хотела оттолкнуть. Не решалась. И не могла. Не хватало силы. Ни в теле, ни в духе. Она была как задыхающийся человек в воде — инстинктивно машущий руками, но слишком слабый, чтобы всплыть.
Я прижал её к себе ещё ближе. Наши тела сомкнулись полностью. Её бёдра встали в линию с моими, грудь упёрлась в грудь, и я чувствовал — всё. Даже то, что она сама пыталась скрыть. Её дыхание било мне в ключицу — сбивчивое, короткое, с всхлипами на вдохах. Пальцы её сжались на моей футболке, но не тянули, не царапали. Только висели. Слабая, глухая попытка оттолкнуть — такая же беспомощная, как птица в капкане.
Я наклонился. Губы прошли по её щеке. Лёгкие касания, почти невесомые. Я не целовал — я метил. Медленно. Жадно. Как будто хотел оставить след даже в воздухе между нами. Потом скользнул к уху. Почувствовал, как она вся напряглась, как затаила дыхание. Я задержался там — вдохнул её запах. Сладкий, ночной, тревожный. Затем спустился к шее. Целовал. С нажимом. Со слюной. С вжатием, от которого кожа краснела, мгновенно. Засосы — один за другим, медленные, мокрые. Как пятна вины. Как напоминания, что она — моя, прямо сейчас, целиком, и не может ничего изменить.
Она дёргалась под каждым моим касанием. Тело судорожно откликалось — как будто каждая клетка пыталась отпрянуть, но не могла. Плечи дёргались, бёдра сжимались, руки подрагивали. Но я держал крепко. Руками по бокам, плотно. Моё дыхание стало тяжелее. Я скользнул пальцами вверх, под её футболку — горячая, дрожащая кожа, ребра, тонкие, острые. Она вздрогнула, когда я прошёл по ним ладонями. Судорожно втянула воздух и ещё сильнее вжалась в раковину.
— Тише, — выдохнул я, и голос мой стал ниже. Медленнее. Увереннее. Я чувствовал, как она замерла, вжавшись в фарфоровый край спиной. Пойманная. Загнанная. Бессильная. Она пыталась уйти вбок — бедро напряглось, плечо дёрнулось — но я пресёк это. Руками. Тяжестью. Присутствием. Я скользнул пальцами по её бокам — вниз, к талии, потом снова вверх. Ладони гладили, сжимали, будто я вылепливал её под собой.
Языком прошёл по её шее снова — медленно, намеренно. Она всхлипнула. Впервые — с голосом. Не громко. Но достаточно, чтобы я почувствовал, как внутри неё лопается ещё один узел. Я усмехнулся. Прямо в её кожу. Тихо, почти ласково, но от этой усмешки её снова пробрало.
— Такая слабая... — почти шёпотом. — Ничего не можешь.
Она судорожно вдохнула. Пальцы её впились мне в плечи. Больно — по-настоящему. Но я не остановился. Наоборот — это ещё сильнее разжигало. Я чувствовал её страх, как чувствуют жар от лампы, стоящей слишком близко. Он был повсюду: в её взгляде, опущенном вниз, в поджатых губах, в судорогах мышц.
Я наклонился, и снова губами — от ключицы к горлу. Её подбородок дрожал. Она вся тряслась. От страха, от унижения, от невозможности вырваться. Мои руки снова пошли вниз — теперь жаднее. Схватили за талию, потом за бёдра. Пальцы впивались. Она дёрнулась, чуть не выскользнула — но я прижал. Спиной к себе. Животом — к холодной раковине.
— Не надо... — сорвалось у неё. Еле слышно. Я будто не услышал. Или сделал вид.
Мои губы снова были на её шее. Мокрые. Горячие. Слюна оставалась на коже. Она вздрагивала. Её волосы прилипли к щеке. Глаза были полны слёз, но они ещё не катились. Только стояли на ресницах. Я не смотрел на них. Смотрел — на изгиб её спины, на дрожь в животе, на то, как тело сдалось, но душа всё ещё в агонии.
Я провёл рукой по её груди, поверх ткани. Она захлебнулась дыханием. Резко. Глухо. Тело снова дёрнулось. Но я не отпускал.
Она была вся — в моих руках. Беспомощная. Слабая.
И я — знал это.