Глава 2. Тихо. Ложись.
Часы медленно перетекли за девять. За окнами — тёмное месиво, редкий свет фонаря, дышащая чернота, будто сам воздух за стеклом стал гуще. В доме было тепло, но тишина, что опускалась сюда ближе к ночи, не грела — она душила. Громче, чем слова.
Она почти не держалась на ногах. Я видел. Весь день таскалась по дому, сгибалась, драила, стирала, терла пол до глухого скрипа. Комната за комнатой. Не ноет — вот что странно. Ни одного всхлипа, ни одного взгляда с мольбой. Только сжатые губы и еле тлеющий в глазах остаток чего-то прежнего. Ну, былого.
Я не остановил. Я не хотел.
Пускай работает. Пускай трескается.
Плевать, что она не спала три ночи — сам считал. Под глазами — синяки, кожа тонкая, как папиросная бумага. Пальцы дрожат, швабру держит, будто весит она десять кило. Стоит, покачивается, как будто сейчас рухнет — и всё равно до последнего пытается правильно сложить тряпки. До конца. Без команды — не уйдёт. Мне это даже льстило.
— В ванную. Всё на место. Придёшь потом. — сказал я просто, когда она дошаркала до двери.
Без интонации. Она кивнула, исчезла за косяком.
Я ушёл к себе. Нет, не чтобы отдыхать.
Я хотел посмотреть.
Сел на край её кровати, поднял одну ногу на стол, облокотился на колено, засунул руку в волосы. Ждал. Спокойно, как зверь, что уже сытый — но всё равно остаётся в засаде. Потому что может.
Она пришла тихо. Слишком тихо. Я услышал только, как щёлкнула дверь, а потом — медленные шаги. Не поняла, зачем позвал. Устала так, что не думала даже бояться заранее.
Я не улыбался.
Смотрел.
— Подойди, — сказал я спокойно.
Она подошла.
— Сядь.
Села. Рядом. Плечи ссутулены, руки на коленях, подбородок чуть дрожит — не от слёз. От усталости. Всё тело просит лечь, отключиться, забыться. Но она ждёт. Ждёт, что будет дальше.
Как дрессированная.
Как надо.
— Можешь поспать, — сказал я тихо.
И выдержал паузу.
Она чуть подняла глаза. В них мелькнула тень... надежды? Сомнения? Не разобрал. Только взгляд сразу снова потух. Она давно поняла: за каждый кусок тепла здесь — цена.
Я наклонился ближе, почти коснулся губами её уха.
— Я разрешаю. Но с условием.
Она не пошевелилась.
— Я буду сидеть здесь, смотреть. Всю ночь. Поняла?
Кивок.
Такой мелкий, будто испугалась, что я передумаю, если будет слишком резкий.
— Это не отдых. Это проверка. Я смотрю — как ты спишь. С чем.
Молчание. Она не задала ни одного вопроса. Ни «зачем», ни «почему». Уже нет.
— Если увижу, что притворяешься, если вздумаешь вырубиться не по-настоящему — подниму.
Я провёл пальцами по краю кровати, медленно. Словно подрезал воздух.
— И тогда ты не уснёшь больше. Ни этой ночью. Ни следующей. Поняла?
Она снова кивнула. Тише, чем раньше.
— Ложись.
Она легла, осторожно. Как в гроб — будто боится потревожить собственную смерть. Одежда на ней — та, что я дал. Футболка съехала с плеча, она попыталась поправить — и тут же передумала. Правильно. Не тронь.
Я откинулся назад, закинул руку за голову, и замолчал. Сидел и смотрел.
Долго.
На то, как веки начинают опускаться.
Как дыхание сбивается, словно она боится дышать рядом со мной слишком шумно.
Как губы сжимаются в полоску даже во сне.
Интересно.
Что ей снится — сейчас, в этой тишине?
И знает ли она, что я всё ещё здесь?