А он придет?
Семь с половиной часов.
Я не заходил.
Не потому что забыл. Не потому что занят.
Я хотел, чтобы она почувствовала: меня может не быть. И ей будет хуже.
Пусть посидит. Пусть подумает.
Пусть дрожит в темноте, ссутулившись на бетонном полу, в одной рубашке, обхватив себя за локти.
Холод. Голод. Влага на стенах. Сквозняк под дверью. Тишина, в которой всё звучит громче — и собственное дыхание, и каждый шорох за стеной.
Она должна была дойти до грани. Не смерти — нет. До грани, где голос в голове начинает шептать: "Ты не справишься. Он прав. Тебе никто не поможет."
Я ждал.
Спокойно. С чаем. С книгой, которую не читал.
Слушал, как молчит.
Первые полчаса она плакала. Потом — затихла. Потом, вроде, снова всхлипы. Или это мне показалось. Потом… ничего.
Тишина.
Тупая, вязкая, как в гробу.
Я знал, что она больше не считает время. Уже нет. Оно — враг.
Я знал, что она сидит не на месте, а в голове — ходит кругами.
Знаешь, это лучший момент.
Когда у неё в голове больше не мысли — а вопросы без ответов.
"Что я сделала?"
"Сколько времени прошло?"
"Я умру тут?"
"Он придёт?"
"А если не придёт?"
И вот. Я встал.
Медленно. Спокойно. Поставил чашку. Проверил карман. Зажигалка. Всё есть.
Я подошёл к двери чулана. Она не скрипела.
Я не хотел, чтобы она знала, что я уже тут.
Я хотел увидеть первую реакцию, не отрепетированную, не защитную. Чистую.
Открыл.
Запах был глухой. Пыль, старое дерево, тело.
Она не сразу поняла.
Не дёрнулась.
Только потом — слабый вдох. И плечи вздрогнули. Не громко, но я это видел.
Она сидела у стены. На полу. Спиной прижалась к углу. Рубашка в складках, ткань прилипла к телу — то ли от влаги, то ли от пота. Волосы сбились, липли к щекам. Ноги поджаты. Колени посиневшие.
Глаза…
Глаза были как стекло. Тусклые. Красные.
Она даже не поднялась. Только слегка повернулась ко мне лицом — и всё.
Ни слова. Ни слёз. Ни жалоб.
Только взгляд. Как у собаки, которую били, и она не понимает, за что.
Я вошёл. Не говорил. Просто смотрел.
Мне нужно было знать: сломалось или треснуло?
Она не дрожала — это плохо.
Не плакала — хуже.
Сидела тихо.
Слишком тихо.
— Живая? — спросил я, наконец.
Она кивнула.
Медленно. Почти механически.
— Встать можешь?
Секунда.
Вторая.
Потом — попытка. Сначала за стену, потом — рукой об пол. Пошатнулась.
Я шагнул ближе, схватил за локоть. Она не отпрянула. Даже не вздрогнула.
Может, поздно. Может, уже пошла в себя.
Или просто приняла. Кто знает.
Я вывел её в коридор.
Там был свет.
И она зажмурилась.
Прямо как зверёк из ящика. Глаза не привыкли. Голова опущена. Рубашка помятая, ноги босые.
Я не спешил.
Я хотел, чтобы каждый шаг по полу — отдавался в голове.
Чтобы тишина между нашими телами была тяжелее любых слов.
Когда она вошла на кухню, я специально не посмотрел на неё.
Усадил. Грубо. На табурет. Поставил тарелку. Каша. Тёплая. Простая.
Она не притронулась.
— Ешь.
Молчание.
Я взял ложку. Взял её руку. Вложил в неё ложку.
— Я не повторяю.
Губы дрожали. Взгляд стеклянный. Не на меня — в тарелку. В точку.
Рука дёрнулась, ложка заскользила, каша упала обратно.
И тогда — первый вдох. Задохнулась.
И рывком — слёзы. Сразу. Без предупреждения. Хрипло. Не сдерживаясь.
— За что?.. — голос сдавленный.
— Почему вы…
— Я же… ничего…
Слова тонули. Смывались слезами.
Я встал.
Молча.
Отошёл.
Открыл дверь чулана.
— Назад.
Она вскинула на меня глаза. Красные. Мокрые.
— Нет… пожалуйста… я больше не…
Я шагнул к ней. Взял за руку, потащил. Она сдавленно вскрикнула.
И пошла. Медленно.
Я запер дверь.
Снова.
Значит, ещё не доходит.