Будешь ещё?
Она всё ещё сидела на полу — перед зеркалом. Сгорбленная. Колени поджаты. Рубашка велика, свисает с плеча, почти скрывает её бедра, но она всё равно поджимает ноги, будто ей есть, что прятать. Глаза опухшие. Волосы спутанные. И всё равно — какая-то упрямость в лице. Остаточная. Та, что я не выбил.
Я стоял в дверях. Просто смотрел. Минуту, может две.
Она не замечала. Или делала вид.
Руки у неё были сцеплены на коленях. Иногда пальцы судорожно дёргались — нервно, машинально. Она даже не замечала.
— Вставай. — сказал я. Спокойно. Без нажима.
Она вздрогнула.
Медленно повернула голову, встретилась взглядом. Но молча.
— Я сказал: вставай.
Она поднялась. Не спорила. Просто медленно, словно каждое движение — это борьба с телом. Она не спала всю ночь, я это знал. И знал, что устала. Тем лучше.
Я повёл её в кухню. Не держал за руку, не тянул — просто шёл рядом. Она сама шла, как будто понимая: любое сопротивление — только хуже.
На кухне было светло. Не уютно — просто холодный утренний свет бил в окно.
Я показал на стул.
— Садись.
Она села. Осторожно, тихо.
Я поставил перед ней тарелку. Горячее. Еда была. Я приготовил заранее — просто, без изысков. Немного каши, кусок хлеба, чай.
— Ешь.
Она посмотрела на еду, как на что-то чужое. Лишнее. Неправильное.
Я сел напротив. Скрестил руки. Ждал.
— Я не хочу... — выдохнула она. Тихо.
— Это не вопрос желания. Ешь.
Она не двигалась.
Глаза стеклянные. Плечи дрожат.
Я молчал. Просто смотрел.
Она взяла ложку. Поднесла ко рту. Но рука задрожала. Слишком сильно. И она положила её обратно.
— я.. не хочу.
И тут слёзы. Снова. Только не истерика. Нет. Глубже. Глухая, изнутри.
— Почему вы это делаете?.. — прошептала она. — Я же ничего не сделала.. — Снова. Снова блядь.
Я встал.
Обошёл стол.
Она сжалась — руки к груди, плечи вперёд. Я видел: ждёт удара.
Но я не бил.
Я схватил её за подбородок.
— Не сделала?.. — я склонился ближе. — Не сделала?! Ты смеешь говорить это мне?
Голос у меня был спокойным. Тихим.
И от этого — хуже.
— Ты, дура что живёшь в иллюзии, — продолжил я. — Ты думаешь, что если улыбаешься — то мир вокруг станет мягче. Если ведёшь себя "по-хорошему", тебя не тронут.
Я сжал её сильнее.
— Но ты уже тронута, ясно? Мир тебя уже выбрал. Я выбрал тебя. Ты — здесь.
Она зажмурилась. И снова:
— Пожалуйста… я просто хочу домой…
Я оттолкнул её. Не сильно. Но с презрением.
Она чуть не упала со стула.
Я подошёл к двери.
— Вставай.
Она не поняла.
— Я сказал вставай, мать твою.
Она поднялась. Слёзы текли по щекам, голос дрожал, но она подчинилась. Я повёл её вперёд. Она шла, словно на автомате. Уже без слов. Уже не умоляя.
К чулану.
Старая дверь. Узкая комната без окон.
Пыль в воздухе. Холодный деревянный пол.
Я открыл.
Она посмотрела внутрь — и вздрогнула.
— Простите.. я..
Я обернулся.
Глаза — ледяные.
— Тебе не нравится? Темно? Значит, там и посидишь. Пока не научишься ценить свет.
Я втолкнул её внутрь. Не больно — просто без нежности. Она влетела в темноту, зацепившись за косяк, и упала на пол. Я захлопнул дверь. Без замка. Просто громко, чтобы звук отбился в её черепе.
— За "не хочу", — бросил я. — За "почему". За слёзы. За каждое твоё "пожалуйста".
Снаружи — тишина.
Потом — дыхание. Хриплое.
Потом — стук. Пальцы о дерево.
— пожалуйста..!
Я ушёл.
Пошёл на кухню.
Налил себе чай.
Сел обратно.
Смотрел в окно. Слушал тишину за стенкой.
Время тянулось, как мёд, но горький.
Я знал, что она там. Представлял, как сидит в углу. Обняв себя. Как прислушивается к шагам. К скрипу. К каждому щелчку.
И ждёт.
Ждёт, когда я вернусь. Или не вернусь.
Вот это — настоящая дрожь. Не от боли. А от неведомого.
Это лучше любого крика.
Лучше страха в глазах.
Изоляция — мать контроля.
Тишина — лучший крик.
Психологи скажут: это подавление воли. Уничтожение чувства времени. Дезориентация. Они правы.
Но ты не учишь пса по книгам. Ты учишь — по реакции. По взгляду. По тишине.
Я вернусь туда не скоро.
Пусть сядет на пол. Пусть почувствует, как её тело становится тяжёлым. Как затекают мышцы. Как не хватает воздуха. Пусть начнёт бояться не меня — а одиночества.
И тогда — она начнёт просить уже не отпустить. А быть рядом.
И вот тогда — можно будет говорить.
Но пока — тишина.
Только тишина.