Глава 12
Следующие несколько дней пролетели в тумане странного, выморочного спокойствия. Апартаменты Минхо стали для Феликса одновременно убежищем и золотой клеткой. Каждое утро он просыпался на шёлковых простынях, в огромной кровати, и несколько секунд не мог понять, где он, пока сознание не возвращалось к нему тяжёлым грузом.
Однажды утром Минхо вошёл в спальню не с пустыми руками. Он положил на бархатное покрывало перед Феликсом тонкую папку из тёмной кожи, а рядом — несколько брендовых сумок с одеждой, новый смартфон и коробку с часами, которые стоили больше, чем вся его прошлая жизнь.
— Открой, — мягко приказал Минхо.
Феликс с замиранием сердца расстегнул кожаный ремешок. Внутри лежали документы. Свидетельство о рождении, паспорт, водительские права. Его фотография, но другое имя. Ли Ён. Даже дата рождения была изменена.
— Ли Ён, — Феликс прошептал своё новое имя, ощущая его чужеродность на языке. — Почему Ли?
— Потому что теперь ты мой, — Минхо сел на край кровати, его бедро коснулось ноги Феликса. — И всё, что моё, носит мою фамилию. Это не обсуждению. Эти документы чище, чем у президента. Никто и никогда не найдёт тебя. Ни Хёнджин, ни полиция, никто.
Он взял одну из сумок и вытряхнул из неё содержимое на кровать. Рубашки из тончайшего кашемира, шёлковые майки, идеально сидящие джинсы, кожаный ремень. Всё в сдержанных, тёмных тонах. Всё дорогое. Всё выбранное с безупречным вкусом, который не оставлял места для личных предпочтений Феликса.
— Носи это. Выбрось всё старое. Оно пахнет нищетой и страхом.
Затем Минхо взял другую, небольшую коробку. В ней лежали флаконы и баночки с лекарствами. Он вскрыл одну из них, и воздух наполнился резковатым, травяным ароматом.
— Ложись, — его голос не терпел возражений.
Феликс медленно, будто во сне, лёг на живот, подложив руки под голову. Он слышал, как Минхо вскрывает упаковку с одноразовыми перчатками. Затем на его спину, на старые, жёлто-зелёные следы побоев, лёг прохладный, влажный крем.
Прикосновение Минхо было совсем иным, не таким, как раньше. Оно не было ласковым и не было грубым. Оно было… клиническим. Точным. Сильные, ловкие пальцы втирали лечебную мазь в его повреждённую кожу с методичным, почти хирургическим давлением. Они прорабатывали каждый синяк, каждое затвердение, каждый след от удара или щипка. Это не было приятно. Это было больно. Больно так, как бывает больно, когда трогают старую, глубокую рану. Но в этой боли была странная очищающая сила.
— Он бил тебя здесь, — тихо констатировал Минхо, его пальцы надавили на особенно тёмный синяк на рёбрах. — И здесь. И здесь. Он оставил свои следы на тебе, как животное метит территорию.
Феликс зажмурился, стиснув зубы, чтобы не застонать. Слёзы снова выступили у него на глазах, но на этот раз они были не от страха, а от стыда и унижения. Быть обнажённым не только физически, но и душевно, позволять другому человеку видеть и осязать все свои унижения.
— Мне жаль, — выдохнул он, его голос прозвучал приглушённо в подушку.
Пальцы Минхо на мгновение замерли.
— За что? За то, что позволил себя бить? Или за то, что выжил? — Его голос был ровным, без осуждения. — Перестань. Ты выжил. Всё, что было до этого момента, не имеет значения. Ты слышишь меня? Ты родился заново. Прямо здесь. На этой кровати.
Он продолжал свою работу, его движения стали ещё более настойчивыми, будто он в прямом смысле пытался втереть эти слова в кожу Феликса, в его кости, в его душу.
— Ты думаешь, я не вижу? — заговорил он снова, его голос приобрёл новый, низкий и проникновенный оттенок. — Ты думаешь, я не чувствую? В тебе есть тьма, Феликс. Такая же, как и во мне. Она скрыта под этим испуганным взглядом, под этими синяками. Хёнджин был слишком туп и слеп, чтобы разглядеть это. Он видел только хрупкую куклу. Но я… я вижу тебя настоящего.
Минхо наклонился так низко, что его губы почти коснулись уха Феликса. Его шёпот был обжигающим и ясным, как лезвие.
«Ты — наследник. Наследник той же тьмы, что правит и мной. Она течёт в твоих жилах, как и в моих. Ты не жертва. Ты — семя, которое слишком долго пролежало в неподходящей почве. Но теперь ты у меня. И я взращу из тебя не жертву, не раба. Я взращу из тебя короля. Короля наших ночей. Нашей боли. Нашей власти».
Он выпрямился, снял перчатки и выбросил их. Затем его голая, тёплая ладонь легла на только что намазанный кремом участок спины Феликса. Прикосновение было уже не медицинским, а обладающим.
— Встань. Посмотри на себя.
Феликс, дрожа, поднялся и подошёл к огромному зеркалу в полный рост. Он видел своего двойника — бледного, с заплаканными глазами, в дорогой одежде, которая висела на нём, как на вешалке. Он видел следы прошлого, которые медленно исцелялись. И он видел за своей спиной Минхо, который смотрел на него с таким голодом и одержимостью, что это было страшнее любой ненависти.
Наследник тьмы.
Эти слова эхом отдавались в его пустой, выжженной душе. Они не были утешением. Они были приговором. И самым ужасным было то, что в этом приговоре он впервые за долгие годы почувствовал нечто, отдалённо напоминающее смысл.