Sorry for my happy ending.
Все эти огни, что мы видели в глазах друг друга, все эти робкие улыбки, все эти поцелуи, это все сбивало меня с ног и, словно искусственное дыхание, возвращало меня к жизни. Мы не нуждались в маскировке всего этого или в притворстве. Мы не могли истолковать это неправильно или неправильно понять.
Мне не доставит удовольствия смотреть на то, как Фрэнк плачет, как он рассыпается на кусочки. Но я и не могу смотреть на всю эту безграничную нежность, на это безграничное доверие, и видеть эту психопатическую любовь в его глазах для меня гораздо больнее, чем видеть слезы.
И я пытался понять это, пытался принять это как дар Божий, я пытался. Я пытался не чувствовать боль от его прикосновений, но если бы больно было только мне. Он словно глупый мотылёк, а я — тот самый свет тусклой лампы, который убьёт его. Я вижу, как он сгорает изнутри, когда он рядом со мной, и я знаю, что эта привязанность убьёт его самым жестоким способом. И я пытался смириться с этим, но я не мог и не смог бы, потому что он заставил меня полюбить снова. И я пытался, пытался, но сегодня ночью я вынужден положить этому конец.
И сегодня ночью мы покончим с этим.
Я никогда не думал, что кто-то заставит меня покрыться испариной от одного только соприкосновения рук, и я никогда не думал, что сделаю с кем-то то же самое.
Я никогда не думал, что смогу наполнить чье-то сердце желаниями, что прогоняют боль прочь, словно наркотики, и я не думал, что кто-то сделает со мной то же.
Я никогда не думал, что сотворю с чьим-то разумом такое, заставлю кого-то сходить с ума от одних только взглядов, и я никогда не думал, что мне будет стыдно.
Я даже не мог подумать, чем это может обернуться и к каким последствиям привести, никогда не думал, что поднимусь так высоко.
И когда это все начиналось, я не думал, что мне придется разорвать все эти цепи из пустых слов, не думал, что мне придется уйти.
И я пытался понять, понять и поверить в это. Поверить в то, что мы танцевали на белом пепле, поверить, что мы бежали через это пламя, но я лишь понимал, что мы сгорали и не оставалось ничего, кроме боли. Боль всегда была и всегда есть. Всегда есть боль.
Я так пытался принять это, но я принимал лишь боль. Я пытался ответить ему той же нежностью, но ранил его ещё сильнее. Я ранил его ещё сильнее, чем он меня, и я видел это в его грустных глазах.
Всегда есть лишь боль.
Боль.
***
Сегодня был четверг. И мне было настолько омерзительно плохо, до одурения и легкого похмелья плохо. Я не мог самостоятельно стоять, а мое тело ломала лихорадка.
Я чувствовал, как мой больной мозг плавится, как конечности подергиваются в судорогах, царапаясь о камень и сдирая кожу. Мне было так плохо и больно, но ещё хуже мне становилось от одного только понимания, что, увидев меня в таком состоянии, Фрэнк будет винить себя.
Мне так от самого себя противно. Я доставляю боль единственному человеку, которому я нужен, который смотрит на меня, как на чистое золото, который касается меня так, словно я мраморная статуя, который целует мои израненные руки и говорит, что я прекрасен. Я причиняю ему неимоверную боль, что убивает, но сегодня я покончу с этим.
***
Фрэнк зашёл ко мне вечером. Он так беспокоился и переживал, так сильно переживал за меня, что его голос надламывался и дрожал. Он долго обнимал меня и спрашивал, как я себя чувствую, не болит ли голова, нужны ли мне какие-либо таблетки. Он так переживал.
Он сказал, что меня будет ожидать горячая ванна. Самая настоящая горячая ванна, которой я ни разу в жизни не принимал. И я был ему безмерно благодарен за все это, за всю эту заботу и нежность, за всю эту привязанность, это все было так прекрасно, что аж причиняло боль.
Эта надежда на лучшее будущее в его глазах, надежда на то, что я нормальный, и мы можем быть счастливы. Он так искренне верил в это, не понимая, что этого никогда не произойдёт, не понимая, что я самый конченый психопат, не понимая, что эта вера и надежда убьёт его, а после и меня.
Потому что он стал единственной надеждой для меня.
***
Он придерживает меня одной рукой за локоть, помогая стоять, а другой закрывает скрипучую дверь. Его руки трясутся, и поэтому он долго не может попасть ключом в замочную скважину, а когда ему это удаётся, он делает лишь один поворот по часовой стрелке и, оставив ключ в замке, обнимает меня обеими руками, позволяя полностью на него облокотиться, утыкаясь носом в белоснежную форму, давая запаху хлорки и спирта въедаться в мои лёгкие.
Мы идём по этим прогнившим коридорам, и я все время спотыкаюсь, и Фрэнк каждый раз вздрагивает, спрашивая в порядке ли я, а я лишь молча киваю. Мне так его жаль, он слишком хороший для всего этого, для такого психа, как я, для такого психа, который только и бьется в истериках, раздирая собственную кожу в кровь. И все же он продолжает смотреть на меня с таким болезненным обожанием и слепой привязанностью. Он продолжает убивать себя.
И я должен остановить его.
Я должен положить этому конец.
***
Я стою напротив той самой стены с кое-где разбитыми витражами, на которых изображены ангелы, чьи глаза наполнены скорбью и отчаянием. Я стою и смотрю на них, на их белоснежные крылья и одежды, а потом оборачиваюсь на Фрэнка, который поворачивает кран, пытаясь сделать воду теплее. Он, наверное, тоже ангел, только без крыльев, а его глаза тоже полны боли, что пробирает меня насквозь, до самых костей.
Закончив с водой, он поворачивается ко мне и, мягко улыбаясь, говорит, что все готово, и мне можно залезать в ванну, что сейчас мне будет лучше от тёплой воды. Он спрашивает, помочь ли мне, а я отрицательно качаю головой, на что он опять улыбается и выходит за дверь, чтобы не смущать меня.
Я подхожу к старой и ржавой чугунной ванне, смотря, как желтая и мутная вода бьется о ее стенки.
Я смотрел на эту тёплую воду, и у меня не было сил что-либо делать, даже раздеваться. Я просто опустил в эту воду сначала одну, а затем и вторую ногу, держась за ржавые бортики ванны, которые царапали ладони, скользящие из-за капель воды.
Вода была непривычно тёплой, даже, скорее, горячей, она словно проникала под кожу, разнося тепло по всему телу. Мне было тепло. Я не дрожал от холода, мне было тепло.
Всё ещё держась за бортики ванны, я сажусь в эту тёплую воду, позволяя ей намочить мою больничную рубаху, позволяя ткани прилипнуть к моему телу, позволяя этой грязной ржавой воде согревать меня, позволяя ей заставить мою кровь закипать в венах и течь ещё быстрее. Я позволяю сделать это тёплой воде, смотря, как она поднимается до краев, а когда она начинает выливаться на сырой каменный пол, покрытый гнилью и грязью, я привстаю и тянусь к кранам, чтобы закрутить их. Чтобы закрутить их и взять осколок цветного стекла, что когда-то был частью витража, а сейчас просто валяется около ванны, поблескивая в тусклом свете ламп.
Я сижу в этой воде, держа мокрыми руками кусок стекла, который оставляет на пальцах маленькие кровоточащие ранки. Я смотрю на это цветное стекло и думаю, насколько быстро я умру от потери крови.
Потому что я обещал покончить с этим.
Потому что я не хочу причинять боль.
Я медленно подношу этот осколок к своей левой руке. Мои руки чертовски сильно дрожат, а на глаза наворачиваются слезы, которые я так отчаянно пытаюсь сморгнуть. И мне страшно, мне так чертовски страшно, но я так устал от всего этого.
Мурашки ползают по моей просвечивающейся насквозь коже, а холодный пот выступает на лбу, сотрясая меня в новом приступе лихорадки и возвращая к желанию умереть. И все мои прозрения, клеймящие и ломающие колени, возвращают меня к желанию умереть. Заставляют меня желать смерти. Вся эта бесплатная ненужность и нежность, обременяющая искренность, вся боль и снисхождение, что заставляют мое сердце кровоточить.
И ничто не отвлекает меня от стремления к смерти, ничто не отвлекает меня от зрелища того, как стекло проходится по моей тонкой коже, оставляя за собой след, плачущий алыми слезами, ничто, кроме мимолетной боли, что заставляет меня вскрикнуть и выронить стекло.
Я начинаю слепо нащупывать его обоими руками на дне ванны. Порез жжёт, а по воде расходятся красные разводы. Я чувствую слабость во всем теле и чувствую запах железа. Это запах моей крови. Крови, что утекает из меня вместе с жизнью тонкими струйками, и когда я нащупываю стекло и достаю его из воды, разрезая пальцы, заставляя липкую кровь стекать по моим ладоням, когда я собираюсь продолжить эту жалкую попытку самоубийства, голос Фрэнка заставляет меня вздрогнуть и обернуться, смотря на него потерянным и сожалеющим взглядом, взглядом полным боли и отчаяния.
— Джи... О Боже, что ты... Что ты делаешь? О Боже... — он бросается ко мне, падая на колени перед этой чертовой ванной, хватая мои руки за запястья и вытаскивая их из воды, позволяя брызгам покрыть его белоснежную форму красными разводами.
— Черт, Джи... Зачем? Зачем? — он пытается забрать осколок из моих рук, но я не позволяю ему, и от этого мы изрезаем наши пыльцы снова и снова.
— Фрэнки. Фрэнки, посмотри на меня. Я не нужен тебе, я просто конченый псих, Фрэнки. Я самый конченый псих. И у нас ничего не будет хорошо. Ничего. Не. Будет. Хорошо. У этой сказки нет счастливого конца. Нет и не будет. — я не выдерживаю, а слезы начинают скатываться по моим щекам.
Я содрогаюсь в рыданиях, и Фрэнк тоже начинает плакать, он тоже не выдерживает.
— Нет, не говори так. Не говори так, Джи, пожалуйста. Я сделаю для тебя все. Все, что ты хочешь, только... Пожалуйста... — мы оба рыдаем, обезумев от этой боли и этого притворства наслаждения.
— Если ты сделаешь все для меня, то я прошу лишь об одном, Фрэнки. Позволь мне умереть. Помоги мне умереть. Помоги мне, Фрэнки.
— Но, черт, Джи. Пожалуйста, пожалуйста. Все было так хорошо, пожалуйста, не надо...
— Фрэнки, милый Фрэнки, ничего не было хорошо, никогда. Просто, Фрэнки... Пожалуйста, помоги мне. Пожалуйста, ради меня. — я сглатываю свои слёзы и пытаюсь подвинуться к нему ближе.
Я придвигаюсь к нему так, чтобы наши лбы соприкасались. Я тянусь к его губам и касаюсь их, касаюсь их так отчаянно и так робко, я касаюсь его соленых губ, пытаясь сказать, что я люблю его, пытаясь сказать это поцелуем, потому что если я скажу это словами, то он сойдёт с ума. Поэтому я просто касаюсь его солёных от слез губ и молча умоляю.
«Один поцелуй и я сдамся».
И он сдаётся. Он выдыхает тихое «Ладно», выдыхает прямо в мои губы и забирает осколок из моих рук, и я отдаю его ему. Отдаю его ему и смотрю, как одной рукой он держит мое запястье, а в другой держит это окровавленное стекло. Его руки дрожат, а похолодевшее стекло касается моей кожи. Он мягко надавливает осколком на кожу, заставляя выступить новые алые бусины, он надавливает стеклом на кожу, но не проводит им вдоль. Он медлит. Он поднимает на меня свои чудесные заплаканные глаза и одними губами говорит:
— Прости...
Мою руку прознает глубокая острая боль, заставляя меня подскочить и вскрикнуть. Я опускаю взгляд вниз и вижу, как густая кровь начинает стекать с моей руки. Фрэнк опускает ее под воду и плачет, он говорит, что так будет лучше и берет вторую мою руку, оставляя на ней такой же глубокий порез.
Вода быстро становится красной, а я чувствую легкость. Мое тело стремительно становится все более и более неосязаемым, а зрение начинает размываться. Слух притупляется, а конечности немеют. Я перестаю что-либо различать и чувствовать, кроме легкости и давящей темноты, что заставляет мои глаза закрыться, а тело утонуть в кроваво-красной воде.
И последнее, что я вижу и слышу на закате жизни, так это плачущего Фрэнка и тихое:
— Я люблю тебя.
Я тоже люблю тебя, Фрэнки.
Прощай и спокойной ночи.