If this is your funeral I'll bury my heart with yours.
POV Frank Iero.
...Я люблю тебя, Джи. Я люблю тебя! Я люблю тебя!!!
— Я люблю тебя!!! — кричал я, срывая связки.
Я кричал, хватая его за плечи, прижимая к себе похолодевшее тело, выливая кровавую воду за края ванны, позволяя моей форме стать мокрой, покрытой кровью. Покрытой кровью Джерарда. Я был весь в его крови, я обнимал его холодное безжизненное тело и рыдал, прижимая его к себе все сильнее.
— Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя... — я обессилено шептал, перебирая пряди его волос.
Его тихое хладное тело, его спутанные мокрые волосы, его ледяные губы, которыми он поцеловал меня. В последний раз.
Он никогда не говорил, что любит меня, но мне и не надо было слышать от него этих слов, его глаза, его сломанный взгляд говорил мне все.
Он был удивительной луной, восточным ветром, что повеял в мою душу, что заставлял меня каждый день улыбаться, что был головоломкой неудач, проходящей через поля извращений и насмешек, но все такой же прекрасный.
И когда эта мелодия закончилась, все эти фотографии воспоминаний оставляют въевшееся в кожу напоминание о всех этих ранах и боли.
Он заставлял мое сердце петь от любви после каждого его касания, он заставлял меня улыбаться.
Ни самобичевание, ни самый тяжёлый наркотик, ничто меня теперь не спасёт, ничто больше не спасёт, когда его больше нет рядом, когда больше нет этого яркого света, что помогал мне сосредоточиться, когда нет больше мне крова под этими руинами, когда больше ничего не будет в силах заставить меня улыбаться.
Я сидел на полу с холодным обескровленным телом Джерарда и тихо сходил с ума, позволяя боли прорываться сквозь рыдания и всхлипы.
Все эти привычки, пересекающие провода здравого рассудка и перерезая их, все эти непостоянные желания, все это проникает все глубже, и, мне кажется, я не в себе, потому что это все, как заразная болезнь, которая стала неизлечимой, которая проникла в каждую клетку моего организма и теперь убивает меня.
Мне казалось, что я нашёл что-то лучшее, словно укромное место для сна, мою собственную тихую гавань с тёплыми волнами и звездным небом, с красочными закатами и рассветами. Мне казалось, что я мог сотворить свою идеальную судьбу, но все так несовершенно, все разрушено, словно карточный домик, и остались только размытые следы счастья. И теперь я пытаюсь всмотреться во все это, в несуществующие звёзды, которые сияли так ярко, пытаюсь всмотреться в бесконечное и пустынное спокойствие мертвого тела в моих руках, я пытаюсь увидеть хоть что-то, но ничего кроме боли не вижу.
Ничего.
Кроме боли.
Кроме холодного окровавленного тела, кроме холодной багровой воды, кроме смерти, боли и сожалений. Ничего. Я ничего не вижу и ничего больше не чувствую, я просто растворяюсь в этой боли и теряю все, что у меня было, все, что ещё не было потеряно.
Я теряю все свои улыбки и мысли, фотографии воспоминаний на бесконечной пленке памяти, бесконечные электрические разряды прикосновений где-то на кончиках моих пальцев, на моей коже, на моем лице. Я все это теряю где-то внутри себя, где-то среди этих спутанных мокрых чёрных волос, что я перебираю пальцами, прижимая тело Джерарда ближе к себе. Я теряю все это где-то среди его посиневшей кожи, где-то среди этих двух глубоких порезов, поднимающихся от запястья до локтя. Я теряю это все в кровавых разводах, в этой ржавой ванне, и я хочу утонуть в этой холодной кровавой воде, я хочу утонуть в его остывшей крови, я хочу закрыть глаза и никогда больше не открыть, потому что больше ничего не заставит меня улыбаться, ничего больше не заставит меня любить, я больше не увижу свет.
Я больше не буду счастлив.
***
Я был на его похоронах. Я видел, как деревянный гроб опускали в чёрную гнилую землю на этом больничном кладбище. И все было теперь мертвым, ещё более мертвым, чем видел это все Джерард. Я стоял и смотрел, как на деревянную крышку гроба падали большие дождевые капли, отскакивая в стороны. Я стоял под этими потоками воды, что лились с кислотного неба на мои плечи и лицо. Я стоял, пытаясь закурить сигарету, безуспешно чиркая зажигалкой, потому что ветер или дождь срывали языки огня, уничтожая их.
Сигарета зажглась только с седьмого раза, позволяя мне вдохнуть этот едкий дым в мои лёгкие, заставляя почувствовать себя легче, войти в состояние посредственной невесомости. И я продолжал вдыхать дым, позволяя слезам смешиваться с каплями дождя на моих щеках. Я стоял и прощался с ним. Теперь нас будут разделять два метра земли, деревянная крышка гроба и целая вечность.
Я смотрел, как чёрная выжженная кислотными дождями земля ложится поверх крышки его гроба, смотрел и плакал. Я рыдал, еле поднося дрожащими руками сигарету к губам. Я рыдал, сначала тихо, смотря, как слой земли становился все толще и толще, смотря на похороны моей любви. Мне казалось, что тогда вместе с сердцем Джерарда остановилось и мое, и вот теперь оно лежит рядом с его холодным телом, потому что оно принадлежит ему и всегда будет принадлежать.
Я смотрел на эту свежую могилу перед моими ногами и плакал, он был под всей этой землёй, и я не мог поверить. Ведь всего неделю назад мы танцевали на этом кладбище, под белоснежными хлопьями снега, касались друг друга. Я целовал его ладони и сбитые костяшки пальцев, говоря, какой он прекрасный, замечательный, а он улыбался и пытался сморгнуть слезинки.
А сейчас снег стал размытой грязью, а Джерард был мертв, и я тоже. Ливень въедался в мою кожу, холодная вода стекала с моего лица, с моих волос и одежды, стекала на свежую могилу, а я лишь смотрел, смотрел на это все и не верил.
И где-то среди этих бесконечных дождевых капель и холодного ветра я потерял себя в воспоминаниях, в этих бессмысленных надеждах, в этой психопатической нежности и кислотном небе над моей головой. Я потерял себя среди этих сухих деревьев, что окружали все эти мертвые и прогнившие надгробья. Я потерял себя в этой мокрой земле, я падал на колени и пытался зарыться в эту грязь, словно только так я снова мог коснуться Джерарда.
Я так надеялся, что он станет хотя бы призраком из воспоминаний, что он станет моей больной фантазией, моей шизофренией, что теперь он будет со мной хотя бы порождением моего больного мозга, и мы вместе потеряемся в этом кислотном небе. Я так надеялся.
Я лежал на этой чёрной земле, прижимаясь к ней всем телом и рыдая. Рыдая до помутнения рассудка, до головокружения и до сорванных связок. Я свернулся калачиком на его могиле, на этой свежей земле и не мог поверить, что его нет.
Я хотел вскочить и заорать, разрушить все вокруг, стереть в пыль, я хотел разодрать свою кожу и вытащить свои внутренности наружу, чтобы хоть что-то почувствовать. Я хотел вырвать сердце из своей груди, чтобы увидеть, что оно все ещё бьется.
Я все ещё люблю его. Люблю до безумия.
Я люблю его.