This snow is falling down on the shards of our broken hearts. Part 2.
Белые пушистые хлопья, сверкающие в темноте, мягко опускались на землю, мои волосы и щеки. Мельчайшие хрустальные частицы, тая и оставляя мокрые дорожки на коже, зарывались в ресницы и щекотали меня холодными прикосновениями. Это было волшебно, настолько волшебно, что мои глаза стали наполняться слезами, которые я попытался быстро смахнуть, которые я неуклюже размазал холодными руками и, улыбаясь, часто заморгал.
— Тебе нравится, Джи? — тёплое дыхание Фрэнка все ещё касалось кончиков моих ушей, заставляя меня поежиться.
Я не знал, что ответить. Я просто стоял и смотрел, как снежинки таяли от моего дыхания, кружили в воздухе, то подрываясь с места, то замедляя падение. Я вытягивал руки вперёд, раскрывая ладони. Я улыбался, когда мимолетные холодные прикосновения ощущались на моей коже, на моих сомкнутых веках, на замёрзших щеках и побелевших пальцах, проходясь щекоткой по потрескавшимся губам и подбородку.
Фрэнк сделал несколько шагов, обходя меня сбоку. Теперь он стоял напротив меня и улыбался, стоял настолько близко, что мое тёплое дыхание заставляло таять снежинки на его ресницах. А он стоял и улыбался.
Он заправлял мои мокрые от снега волосы мне за ухо, проводя большим пальцем по щеке. Он то и дело чуть-чуть протягивал руку, чтобы коснуться моих пальцев. Он улыбался мне. А я смотрел ему в глаза. Смотрел и не мог отвести взгляд.
Я видел в его глазах все, начиная от благоговейной нежности и заканчивая исступленной болью. Я видел в этих глазах заботу, привязанность, чуткость, чувствительность, ранимость, надежду, мольбу, спокойствие, тревогу, желание быть нужным и желание нуждаться, исступление, отчаяние, доверие и безграничное слепое обожание. Я видел в его глазах обезумевшую психопатическую нежность, что иссекала его болью.
Такая нежная привязанность, переплетенная с сумасшествием, крайне губительна. Она либо сводит с ума, либо убивает. Это тот сорт нежности по отношению к человеку, что заставляет заходиться в истериках, чувствуя, как сердце пропускает удары, а кости ломаются и изрезают ткани и органы изнутри, чувствуя, как суставы выкручиваются и стираются в порошок, а нервные окончания становятся настолько чувствительными, что от одного дуновения ветра, что касается кожи, кажется, будто тысячи ножей вонзаются в спину, сбивая с ног, доводя до темных пятен перед глазами и отсутствия абсолютно всех чувств, кроме исступлённой и насыщенной боли. Боли, которой становится настолько много, что она начинает отравлять организм хуже любого яда, что заставляет подсесть на неё, как на наркотик.
И, не дай бог, увидеть, как кто-то так на тебя смотрит. С этим болезненным отчаянием и абсолютным доверием, потому что это опьянеет, словно самое крепкое вино, вводя в исступление и заставляя вырвать свою душу из тела и бросить в ноги смотрящему, преподнести своё сердце на золотом блюде.
Потому что каждый хочет быть нужным.
Потому что каждый хочет, чтоб на него так смотрели.
***
Мы танцевали под снегом этого до безобразия холодного и печального декабря, под тусклым светом фонаря, под сиянием кристально-чистых и прозрачных снежных хлопьев, что таяли, касаясь наших лиц, волос, переплетённых пальцев, тонких пальто. Что таяли, врезаясь в наше частое дыхание, оставляя мокрые дорожки на иссохших губах.
Мы танцевали так, словно мы последние и единственные пьяные выжившие в этом маленьком и тесном мире, состоящем из ветхой полуразрушенной больницы, старого кладбища с покосившимися надгробиями и тусклого фонаря.
И в этой чудесной, до боли прекрасной и безумной агонии, единственное, что пьянило и отрезвляло, убивало и пробуждало от коматозного блаженства, единственное, что было ответом на все эти вопросы, что не были заданы, единственное, что было — это касания рук, размытые волнами тусклого света и хрустального декабря, что таял под ногами.
Все эти эмоциональные потери притворного наслаждения безнравственные и блаженные, все они напоминали весь животный страх и мимолетное блаженство, которое растянулось на бесконечность, унося нас вглубь этого сада мертвых душ.
И это все вновь и вновь окунало нас в боль с головой, опьяняя вниманием, необходимостью, превращая кровь в хлор и героин, заставляя распадаться тело на атомы, а душу кричать.
И я слышал эти крики.
И когда всякая радость покидает тебя, позволяя почувствовать эту фальшивую безопасность, и когда промедление становиться лекарством от всех несуществующих болезней, когда гаснет свет и мы остаёмся в темноте, когда невозможно увидеть ничего, кроме света потухших звёзд, когда каждый вдох становится тайной, а каждое прикосновение сокровенно, это заставляет полюбить снова.
Это заставляет полюбить снова, когда эти моменты — единственное, что запоминается, когда мы, ликуя от безысходности, ищем хоть что-то, что сможем сейчас понять, что-то, что будет настоящим под этим атомным небом.
И это заставляет полюбить снова.
***
Наши истощенные от жизни тела лежат на этой мертвой земле, под волнами неестественно-чистого снега, и единственное, что способно нарушить это наваждение, созданное природой и гравитацией, что разрушает наш разум, заставляя извиняться каждый раз — это невесомое соприкосновение наших пальцев, что заставляет нас с Фрэнком вздрогнуть и посмотреть друг на друга, заставляя выкрикивать все мысли и слова, что никогда не были и не будут сказаны, одним лишь только психопатически нежным взглядом, наполненным болезненной привязанностью.
И эти хитросплетения наших пальцев рук заставляют меня вздрогнуть, чтобы увидеть, как тёплые губы Фрэнка нежно касаются моих пальцев, покрытых царапинами и синяками, чтобы услышать его тихие слова, что растворяются в хрустальном декабре:
— Джи, посмотри на все эти звёзды. На все эти тысячи тысяч и миллионы миллионов огней, что потеряны во времени и пространстве. На все эти звёзды, что сияют ослепительно ярко. На все эти звёзды, что сияют для тебя. Посмотри на них, Джи. Потому что ни одна из них не сравнится с тобой. Потому что ты весь соткан из звёздной пыли. Потому что ты сияешь ярче их всех. Потому что ты единственная звезда, чей свет я могу увидеть в темноте.
Он говорит это, а его губы нежно касаются моих пальцев, и это заставляет меня полюбить снова.
***
« If I could be with you tonight,
Если бы я мог быть с тобой сегодня ночью,
I would sing you to sleep.
Я бы спел тебе колыбельную.
Never let them take the light behind your eyes...
Никому не позволяй забрать твой внутренний свет...
One day, I'll lose this fight...
Однажды я проиграю эту схватку...
As we fade in the dark, just remember,
Пока мы растворяемся во тьме, просто помни,
You will always burn as bright.
Что ты всегда будешь сиять так же ярко.
We'll say goodbye today,
Сегодня мы попрощаемся,
And we're sorry how it all ends this way.
И нам жаль, что всё кончается именно так.
If you promise not to cry, then I will tell you just,
Если ты пообещаешь не плакать, я скажу то,
What I would say.
Что должен сказать.
If I could be with you tonight,
Если бы я мог быть с тобой сегодня ночью,
I would sing you to sleep.
Я бы спел тебе колыбельную.
Never let them take the light behind your eyes.
Никому не позволяй забрать твой внутренний свет.
I'll fail and lose this fight,
Я оступлюсь и проиграю эту схватку.
Sometimes we must grow stronger and,
Иногда нужно стать сильнее,
You can't be stronger in the dark.
Но мы не можем, в этой тьме.
When I'm here no longer, you must be stronger.
Но поскольку меня уже нет рядом, ты должен быть сильным.
And if I could be with you tonight,
Но если бы я мог быть с тобой сегодня ночью,
I would sing you to sleep.
Я бы спел тебе колыбельную.
Never let them take the light behind your eyes...
Никому не позволяй забрать твой внутренний свет...»*
Примечания:
*My Chemical Romance - The Light Behind Your Eyes.