The water will never be clear for you.
Он не солгал. Это действительно было снотворное. Хорошее, потому что я спал без кошмаров. Но я проснулся один. Один. Только лунный свет проникал сквозь ржавую решетку под потолком. В таком освещении стены выглядели ещё уродливее, ещё чернее, и мне казалось, что сейчас они обрушатся на меня, камни разлетятся на тысячи острых кусочков, которые вопьются в мою кожу, выколют мне глаза и проберутся вовнутрь моего тела, чтобы перемолоть его изнутри и оставить лишь кровавое пятно и изломанные кости.
Я был чист. Я не проснулся в своей крови и рвоте, как это было всегда. Я был чистым. Он, наверное, решил вытереть следы моей истерики. Он с этим справился. Рядом с моим матрасом стояла все та же жестяная миска, только теперь не с помоями. В ней был кусочек мяса. Сухого, жесткого, застревающего в зубах и заставляющего кровоточить дёсны, но мяса. А рядом была аккуратно сложённая записка. Мне было сложно разобрать, что там написано. Все сливалось в одно чёрное пятно. Через окошко проникал слишком слабый свет, слишком слабый для чтения. Даже днём. Но я все-таки смог ее прочитать.
«Ты выглядишь очень болезненно. Тебе стоит поесть».
Она не была подписана, но я знал, что это новый санитар. Фрэнк. Он беспокоился. Я был ему благодарен.
Я был ему благодарен.
И я боялся.
***
Сегодня четверг. Я ненавижу четверг. В четверг все больные должны идти принимать душ. Все, кроме меня. Я хожу отдельно, когда все закончат и пойдут в общую комнату. Они говорят, я не такой, я не как они, я псих. Псих ещё больший, чем все в этом здании вместе взятые. Они не позволяют мне ходить в душ со всеми. Они никогда не позволяют мне делать что-то, что может хоть как-то быть связано с взаимодействием с кем-то, кроме санитаров. Я даже не знаю, кто ещё находится здесь. Если находится. Я не боялся бы ходить в душ со всеми, я не стеснялся бы. Я наоборот хотел бы, чтобы там был кто-то помимо меня и санитара, потому что обычно они жестоко издевались надо мной. Пользовались мной. Я должен был не мыться, а удовлетворять их потребности. А потом они включали воду. Воду настолько ледяную, что под конец у меня синели пальцы рук и ног. Один раз я подхватил воспаление легких после таких водных процедур. Они обкололи меня антибиотиками, зная, как я ненавижу иглы. Эти тонкие маленькие лезвия, входящие под кожу, вливающие в вены яд, который выжигал стенки внутренних органов с такой силой, что я метался в агонии. Им приходилось привязывать меня. Теперь мне дают таблетки. Всегда.
Сегодня Фрэнк пришёл поздно. Он не принёс завтрак. Он просто открыл дверь и сказал: «Пойдём, тебе надо принять душ». Он не назвал меня выродком, он просто спокойно позвал меня, а ещё он не принёс завтрак. Мне стало страшно.
Я медленно вышел из своей так называемой палаты, спотыкаясь о неровный пол, если, конечно, нагромождение из камней, покрытых грязью и плесенью, можно так назвать. Мою ногу пронзила боль, наверное, я все же порезался о торчащие кое-где ржавые гвозди. Я все время представлял, как подхватываю заражение крови и умираю. Умираю в муках, в агонии. Мои кости стираются инфекцией в порошок, выкручиваясь из суставов, а сухожилия натягиваются, как струны и лопаются. Кровь вскипает, а мышечная ткань сваривается. Я сгораю изнутри. Я сгораю заживо. От одной царапины.
Так и было, я порезался. Я остановился и посмотрел себе под ноги. За мной тянулся кровавый, темно-багровый след.
Я мог подхватить заражение крови.
Мне было все равно.
Я перевёл взгляд на Фрэнка. Он тоже посмотрел мне под ноги, а потом снова на меня. Его глаза были грустными. Он был грустным.
Ему снова было меня жалко.
Он лишь покачал головой, и, протянув руку, взял меня за локоть, мягко подтягивая к себе и захлопывая за мной скрипучую дверь. Он замкнул ее только на щеколду. Он развернулся по направлению к душевым, все ещё придерживая меня за локоть. Когда мы шли по узкому и мрачному коридору с запахом сырости, освещенному тусклыми мигающими лампами, он придерживал меня двумя руками, позволяя опереться о него, позволяя не наступать на пораненную ногу. От него все так же пахло антисептиками, а его форма была белоснежной и хрустела. Он был добр ко мне, и мне было страшно.
Когда мы пришли в небольшую душевую, он немного замялся в дверях, будто думая, зайти сюда, или все же остаться снаружи и не смущать меня. Я лишь равнодушно посмотрел на него, и, вздохнув, стал раздеваться. Он стоял и смотрел. Но он смотрел на меня с жалостью. Когда я скинул с себя рубаху, он отвернулся. Отвернулся, но все же медленно стал подходить ко мне, стараясь не поднимать взгляд выше пальцев моих ног. Ему надо было включить воду. Он не был смущён. Ему было либо противно, либо жалко. Скорее, первое. Он видит мои синяки и шрамы, мои выпирающие ребра и живот, почти прилипший к позвоночнику. Он видит ссадины и кровоподтеки. Он видит свежие порезы. Он видит, но не может смотреть. Он отводит взгляд. Отводит взгляд и тянется к крану, тянется через меня. Я даже не пытаюсь отойти и не мешать ему. Я уже ничего не пытаюсь сделать.
Кран со скрипом поворачивается, и меня ударяет по голове поток ржавой воды. Она воняет железом. Но сегодня она тёплая. Я поднимаю глаза на Фрэнка, и он, заметив это, быстро одергивает руку.
— Извини... Я подожду тебя за дверью. Вот полотенце. — он кладёт его на одну из железных труб, потому что больше некуда. В его голосе слышно сожаление. В его голосе жалость. Он кладёт полотенце на трубу и выходит за дверь.
Я поворачиваюсь спиной к двери и начинаю рассматривать стену напротив меня. Это единственная красивая вещь в этом здании. Относительно красивая. Эта стена покрыта витражами с библейскими сценами. На меня смотрят ангелы своими печальными лицами, полными скорби. С запотевшего от тёплой воды стекла начинают стекать капли. Теперь кажется, что ангелы тоже плачут. Им тоже меня жаль.
***
Я возвращаюсь обратно, закутанный в полотенце. Оно тоже пахнет антисептиками, как и Фрэнк, а ещё хрустит. Он провожает меня, следит, чтобы я не поранился ещё раз, пока захожу в эту гнилую палату и ложусь на сырой матрас. Он следит за мной взглядом. Взглядом заботы и сожаления. И у меня только один вопрос:
— Почему?
— Что? — он вздрагивает.
Он не ожидал, что я заговорю с ним. Он не понимает, или притворяется, что не понимает.
— Почему ты так ко мне относишься Ты относишься ко мне... Хорошо? — я сам не понимал.
Что происходит сейчас? Почему он так добр?
— Ты не заслуживаешь такого отношения. — он отвёл взгляд в сторону.
Ему было меня жаль. Снова. Ему всегда меня жаль.
— А какого... Какого тогда я заслуживаю?
— Лучшего, Джи. Лучшего. — он болезненно мне улыбнулся и ушёл.
Он назвал меня Джи. Никто не называл меня так. Я слышал, как он тяжело вздыхает за дверью. Я слышал, как он замыкает дверь. Я слышал эхо его крика, которое разнеслось по коридору после того, как он ушел.
Я заслуживаю лучшего.
Лучшего.