This painkiller won't kill only pain.
Я проснулся от мерзкого гудящего звонка. Этот звук врезается в мой мозг, разрывая барабанные перепонки, ломая кости. Вполне естественный способ пробуждения для того, кого они даже не считают человеком. Я пытаюсь разлепить мои подбитые глаза, но они настолько сильно опухли от вчерашних слез и побоев, что все виделось мне лишь через узенькие и мутные щелочки век. Он вчера приложил меня головой об стену несколько раз, потому что я отказался целовать его ноги за то, что он все ещё не свернул мне шею. После Он плюнул прямо мне в лицо на прощание. Очень романтичное расставание, учитывая то, сколько мы вместе пережили.
***
Я продолжал лежать на этом грязном матрасе, свернувшись калачиком. Скоро должны были принести еду, и, скорее всего, это сделает этот новый санитар, ведь это его работа, если, конечно же, он не решит прикончить меня сегодня утром, вместо того, чтобы швырнуть в меня миской с помоями. Из таких мисок кормят собак.
Через пару секунд я услышал, как открывается дверь. Железный ключ ударился о дверную скважину. Скважина очень маленькая, в неё всегда было трудно попасть ключом с первого раза, особенно если учесть освещение в коридорах: кое-где разбитые лампы, которым больше полувека. Их слабый свет ничего не освещал, только заманивал глупых мотыльков в паутину, которой был увешан потолок. Четыре поворота ключа против часовой стрелки и один щелчок щеколды. Деревянная и гнилая дверь со скрипом и жалким стоном поржавевших петель открывается. Я зажмуриваю глаза. Я жду. Жду, что сейчас кто-то схватит меня за шкирку или грудки и со всей силы бросит в стену. Жду, что сейчас в меня полетит жестяная миска с помоями. Жду, что кто-нибудь сейчас назовёт меня выродком и начнёт избивать до потери пульса. Но ничего не происходит. Я все же рискую и приоткрываю свои глаза настолько, насколько это позволяют сделать отёки и приподнимаюсь на локтях. Сначала я вижу всего лишь размытый белый силуэт. Настолько белый, ослепительно белый, что мои глаза начинают болеть, и я моргаю несколько раз, чтобы это прошло. Когда же мне всё-таки удается хоть чуть-чуть разглядеть этого нового санитара, первое, что проскакивает в моей голове: «Он слишком молод. Слишком молод для этого места». И он действительно слишком молод. У него чуть-чуть вьющиеся волосы до подбородка и пара татуировок на шее. Возможно, кое-где есть и остальные, но их я не могу разглядеть, он одет в этот отвратительно белый костюм, настолько белый, что я снова морщусь.
Слишком белый для этого места.
Ослепительно белый.
Как свет, который обычно видят перед смертью.
Наверное, это он и есть.
— Эй? — он окрикивает меня.
У него приятный голос, глубокий, слегка с хрипотцой, такой бывает у курильщиков. Его голос гораздо лучше, чем голос предыдущего. Я не могу сказать, что его голос звучит агрессивно. Я понимаю только одно: он ждёт.
Я неуклюже пытаюсь встать, но мои руки скользят по влажному камню, цепляясь за крошечные выступы, образуя новые кровоточащие ранки. Я пытаюсь проделать это ещё раз, но в этот раз я падаю от боли, пронзившей мой позвоночник, испуская сдавленный стон. Я понимаю, что встать я не смогу, не стоит даже пытаться, поэтому я просто остаюсь лежать на этом грязном полу, вдыхая запах сырости и ещё чего-то, чего-то стерильного, наверное, это пахнет этот новый санитар. Старый всегда пах потом и смертью, потом, кровью и разложением. Я вспоминаю, как в таких ситуациях он хватал меня за волосы и ударял по лицу тяжелой ладонью. Поэтому я жду. Я жду этой боли. Чем быстрее она начнётся, тем быстрее закончится. Но ее нет. Вместо этого я слышу шаги. Мне страшно.
Он подходит ко мне, останавливается где-то на уровне моих лопаток. Я слышу, как он наклоняется ко мне, я слышу, как хрустит ткань его формы, белоснежно-чистая. Я был прав, она пахнет антисептиками. Он почти опустился рядом со мной на колени. Мне страшно, мне настолько страшно, что я начинаю дрожать и всхлипывать. Если он ещё меня не ударил, то, скорее всего, сейчас он меня просто убьет. Я жду. Я чувствую, как он протягивает свою руку к моей голове. Я слышу запах антисептика. Он настолько сильный, что меня начинает тошнить. Он прикасается пальцами к моим волосам, и я не выдерживаю. Я начинаю рыдать, комок желчи подступает к моему горлу, и я начинаю захлебываться. Я пачкаю его белоснежно-чистый костюм своей рвотой и слезами, а ещё своей запекшейся кровью. Я жду, когда он начнёт бить меня. Я жду и понимаю, что он просто размажет меня по стенке, и от меня останется только кровавое месиво. Но вместо этого, я лишь чувствую руки, которые обхватывают меня сзади и начинают слегка поглаживать.
— Эй, тише. Ты чего? Я не собирался ничего делать, просто принёс тебе завтрак. Что случилось? — он слегка раскачивает меня из стороны в сторону, поглаживая по голове и плечам, пока я захожусь в очередном спазме.
Он не бьет меня. Он успокаивает меня и спрашивает, что случилось. Он не бьет меня. И от это мне ещё страшнее.
Я не знаю, спустя сколько времени, но я успокаиваюсь. Он все ещё обнимает меня. И всё ещё поглаживает по голове. Я больше не рыдаю, у меня всего лишь сотрясаются плечи, но он продолжает гладить меня по голове. Проходит ещё буквально несколько минут, и он снова говорит:
— Не бойся меня, пожалуйста. С сегодняшнего дня я за тобой приглядываю. Я Фрэнк. А ты Джерард, верно? — он пытается не нервничать и проявлять заботу, мне так кажется.
А я могу лишь утвердительно кивнуть в ответ и снова всхлипнуть, размазывая по лицу рвоту, сопли и кровь.
— Давай я дам тебе снотворного? Тебе сейчас лучше поспать, после того, что было. — он тянется за бутылкой воды, которую оставил неподалёку, вместе с моим «завтраком», а после, достаёт из кармана две белоснежные таблетки, белоснежные, как и его форма, которую я испортил. Он протягивает их мне вместе с водой, и я впервые смотрю ему в лицо.
Он пытается улыбнуться мне, но губы его не слушаются, и его улыбка выходит кривой и болезненной. Зато, его медовые глаза смотрят на меня с болью и состраданием.
Ему меня жаль.
Я беру у него таблетки и бутылку, кладу эту отраву на корень языка и запиваю. Я надеюсь, я действительно усну. Я надеюсь, он не будет насиловать мое спящее тело.
Я надеюсь, я усну.
Навсегда.