This cemetery is a place where our loneliness is buried, but alive.
Так продолжалось целую неделю. Я просыпался посреди ночи в холодном поту, крича и плача, раздирая кожу о стены и пол, оставляя кровавые следы повсюду. И каждый раз посреди ночи приходил Фрэнк. И каждый раз он говорил мне, что все будет хорошо, что он рядом, а это лишь плохой сон.
Последние пару дней он стал приносить мне успокоительные. Они все же помогали, чуть-чуть, но помогали. Я уже не кричал. Я просто вскакивал посреди ночи в холодном поту. Но я говорил Фрэнку, что они помогают, что я сплю. Я говорил ему, что чувствую себя бодрее, что я высыпаюсь. Он лишь горько улыбался мне и говорил, что это очень хорошо. Но он не верил мне. Я все так же видел боль и эту немую просьбу в его глазах. Немую, но умеющую оглушительно кричать, стирая каменные стены в песок, разрушая все на своём пути.
Он заботился обо мне.
Ему было жаль меня.
Ему было не все равно.
***
Сегодня было воскресенье. А мне снова было страшно. Это было первое воскресенье, когда я был в сознании, когда я не метался по полу в агонии и не бился о стены, стирая свои руки в кровь и разрывая голосовые связки. Это было первое воскресенье, когда Фрэнк не пришёл обхватить меня за плечи, прижать к себе, позволяя уткнуться в его плечо, заглушая рыдания. Он не пришёл гладить меня по голове и говорить, что все будет хорошо. Он не пришёл дать мне успокоительное. Ему не было нужды это делать. Сегодня я был в порядке.
Он просто пришёл. Все так же грустно улыбаясь, с все такими же добрыми глазами, которые смотрели на меня с болью и сожалением, но только теперь я смог разглядеть в них ещё и нежность. Я никогда не видел нежность. Никто так на меня не смотрел.
Никто.
Никогда.
Кроме него.
***
Сегодня было воскресенье, а это значило, что все пойдут смотреть фильм в общей комнате. Все, но не я. И мне было страшно. Я не знал, что Фрэнк собирается со мной сделать. Пусть он добр ко мне, пусть он утешал меня, когда я был не в себе, пусть он не применял насилия по отношению ко мне, но я не знал его. Я не знал, что он может сделать со мной, каждую секунду не знал. Он мог в любой момент взять и перерезать мне горло, выбить из меня жизнь. Я мог быть его мальчиком для битья. Я мог стать им в любой момент. И я боялся.
В обед он пришёл ко мне, снова отворяя эту гадкую дверь, заставляя меня морщиться от скрипа старых петель. Снова звенел ключами. Снова четыре поворота против часовой стрелки и щеколда. Снова. И мне снова страшно. Мне всегда страшно. И поэтому я просто смотрел на него, ожидая, что будет дальше. Я смотрел на него, изо всех сил прижимаясь спиной в ободранной больничной рубахе, давно ставшей больше похожей на мешок для трупов, к стене, каменной и гнилой стене, стене с мелкими трещинами, что сейчас раздирают кожу на выступающих позвонках, заставляя ее кровоточить. Он тоже смотрел на меня, стоял в дверном проеме и смотрел. Он ждал. Он опять ждал, что я хоть что-то сделаю. Я ничего не делал.
Он простоял так ещё пару минут, потом тяжело вздохнул и заговорил:
— Я знаю, что с тобой делали все эти люди до меня... — он запнулся, ему было сложно подбирать слова.
Я видел это по его зажатой позе и его отведённому взгляду. Он не хотел эмоционально меня ранить.
Он не хотел ранить меня.
А мне было все равно.
Нет, мне никогда не было все равно.
— Я понимаю, что вряд ли ты захочешь куда-нибудь пойти сейчас... Но я бы был рад, если бы ты прогулялся со мной... Немного... — он снова посмотрел на меня, посмотрел с надеждой и попытался улыбнуться.
Неудачно. Его улыбка была жалостливой. Ему всегда меня жалко.
— Куда? — мой голос был хриплым из-за истерик.
— Я знаю, что это плохая идея и... Тебе, наверное, нельзя? Но... Может, я мог бы... Мы могли бы выйти из этого места сегодня? — он спрашивает.
Я не понимаю, зачем он спрашивает.
— Почему ты меня спрашиваешь?
— Но... Ты же можешь не хотеть идти куда-то со мной... И я думал, что будет хорошо спросить у тебя. Вдруг ты этого не хочешь? Если не хочешь, я...
— Я хочу. Хочу, но разве мне можно? — я перебил его.
— Не думаю, что да. Но...
— Тогда зачем? Зачем, если нельзя? — я снова не даю ему договорить.
— Я хочу, чтобы тебе было лучше. — он устало вздыхает и смотрит на меня так, будто он только что рассказал мне самую сокровенную его тайну, самое личное, что только может быть у человека.
Он смотрит на меня с надеждой, и я молча киваю ему, потихоньку поднимаясь на ноги, царапаясь о стену позади меня. Я тихо всхлипываю, когда цепляюсь позвоночником о гвоздь, стараясь не привлекать к себе внимание Фрэнка. Он все равно замечает, потому что пристально смотрит на меня. Он всегда смотрит на меня, когда я не смотрю на него. Он всегда смотрит на меня, когда думает, что я этого не замечаю.
Он подходит ко мне, мягко, почти неслышно ступая, и помогает встать. Он придерживает меня. Он позволяет мне опираться о него.
Когда он закрывает за нами дверь, и мы остаемся стоять в этом грязном и тускло-освещённом коридоре, он поворачивается ко мне. Между нашими лицами пара сантиметров, и он рассматривает меня, рассматривает меня ласковым взглядом.
И сейчас мне не все равно.
Он рассматривает мое лицо, в его взгляде проносится столько эмоций, что я не успеваю их различать. Я тоже смотрю на него, и он, встречая мой взгляд, отстраняется, слегка смущаясь. Он снимает со своих плеч медицинский халат и протягивает его мне. Мне вряд ли станет теплее, но я беру его и надеваю. Халат тоже пахнет антисептиками, как Фрэнк. Я снова поднимаю на него взгляд. Он лишь улыбается уголками губ и разворачивается, беря меня за руку, утягивая за собой в длинный и мрачный коридор.
***
Я впервые увидел небо. Не крошечный его кусочек, рассеченный ржавой решёткой на мелкие квадраты, а настоящее небо. Облака были серыми, мрачными и тяжелыми, словно свинцовые. Казалось, что они вот-вот упадут, разрушая все это, кроша в мелкую пыль. Небо было бесконечно, оно уходило куда-то далеко за кромки леса, за верхушки полуголых, местами обгоревших деревьев, искаженных ветрами и молниями.
Мы с Фрэнком были на улице. Мы стояли под небом, и я не мог в это поверить. Я чувствовал твёрдую холодную землю у меня под ногами. Я чувствовал, как пожелтевшая трава впивается в мои ступни, раздирая кожу. Я стоял босиком. Я чувствовал холодный ветер, который продувал насквозь лёгкий больничный халат и разодранную в клочья рубашку. Я чувствовал ветер на своем лице, я чувствовал, как он треплет мои волосы. Я чувствовал невесомые капли дождя, которые изредка ударялись о землю, ложились на мое лицо и пересохшие губы. Я это все чувствовал.
Я чувствовал.
Дверь, через которую вывел меня Фрэнк, вела к кладбищу. Мы стояли напротив покосившихся деревянных крестов и каменных надгробий, полупрогнивших лавочек. Я смотрел на это все. Я смотрел и понимал, что все вокруг меня сейчас мертвое. Природа мертва. Здесь шёл мертвый дождь, и дул мертвый ветер, а мертвые деревья колыхались, изламываясь под его порывами.
Фрэнк мягко взял меня за руку. Даже скорее робко дотронулся кончиками пальцев. Я скосил взгляд на его руку. Он ее отдернул. Теперь я посмотрел на его лицо. Он снова мягко улыбнулся мне и, кивнув головой в сторону ближайшей лавочки, сделал неуверенный шаг, оборачиваясь и смотря на меня. Я пошёл за ним.
— Тебе нравится? — в его голосе звучала надежда.
— Здесь все мертвое. Деревья, трава, земля, небо. Здесь мёртвый ветер и мёртвый дождь, и я чувствую его мертвые капли на своём лице. — я осторожно присел на лавочку, которая издала жалкий скрип.
Фрэнк остался стоять напротив меня.
— Но ты живой... — он снова попытался улыбнуться мне.
— Я не знаю, живой я или нет.
Он подошёл ко мне ближе и наклонился. Теперь его волосы могли слегка касаться моего лица. Он положил руку мне на шею, нащупывая большим пальцем сонную артерию. У него были тёплые руки.
Я надеюсь, он меня задушит.
— Ты живой. Я чувствую твой пульс. — он слегка надавил на кожу и провёл пальцем чуть ниже.
На коже остался пылающий след. У него слишком тёплые руки.
— И я могу слышать твоё дыхание... — он наклонился ещё ближе и посмотрел мне в глаза.
Его глаза были глубокими, очень глубокими. Цвета каштанового мёда, переливающиеся, словно янтарь, и с золотыми прожилками. Его волосы щекотали мои щёки. Его тёплое дыхание согревало мой кончик носа, и оно не воняло гнилью, как у предыдущего санитара. От Фрэнка пахло антисептиками и мятной зубной пастой. Мне нравилось, как он пахнет.
— Ты живой, Джерард. — сказал он шепотом.
Его голос был настолько тихим, что его вряд ли можно было бы услышать через завывания ветра. Я услышал. А потом я почувствовал невесомое прикосновение к моим губам. Невесомое, но обжигающее, причиняющее глубокую душевную боль, заставляющее слезы выступить на глазах. Мне было больно от этой нежности.
У Фрэнка были мягкие губы. И его поцелуй был всего лишь мягким и нежным прикосновением, на которое я не мог ответить. Не знал как. Его рука осторожно придерживала мою щеку. А из моих глаз текли слезы. Я плакал. Я не мог остановиться, я плакал и говорил что-то про то, что это слишком для меня. Слишком хорошо. А он не мог остановиться и говорил, что все в порядке, сцеловывая мои соленые слёзы. Он говорил, что я не заслуживаю этого всего, всех этих мучений. Он говорил, что я не стою этого.
— Этот мир ужасен, Джи. Но ты прекрасен для меня.