Септум

— Я не знаю, как мне быть, — после минутного молчания произнёс я тихо, глядя на собственные руки, обхватывающие стакан с соком, из которого я даже ни разу не отпил.
— Дай угадаю, — друг наигранно облизнул палец, вздёрнув его вверх и прислушиваясь к несуществующим в кафе порывам ветра. — Септум?
— Да.
— И как только все наши разговоры умудряются сводиться к нему? Больше всего мне нравится то, что ты даже не заморачиваешься над логическими переходами и плавным перетеканием нашей темы в эту. Просто резко рубишь, как топором.
— Прости.
— Да ладно, всё нормально, я привык. Не обращай внимания на моё старческое брюзжание, — отмахнулся от моих извинений. — Так что стряслось-то? А то как пришёл, так и сидишь с унылой физиономией. И это при том, что я тут усиленно изображаю из себя шута.

— Я боюсь его потерять, — пробормотал, еле шевеля порядком искусанными от переживаний губами.
— Выяснилось, что у него неизлечимая болезнь?
— Да ну тебя, — наградил друга сердитым взглядом.
— Нет? Тогда недостаточно драматично, — выдохнул разочарованно.
— Просто я о нём ничего не знаю, — стал объясняться, несмотря на его кислую мину. — То есть... я знаю его, как человека. Вполне неплохо знаю. По крайней мере, мне так кажется. Но я не знаю никаких личных данных. Что если с ним что-нибудь случится: попадёт в неприятности, авария, да мало ли что... и он не придёт ко мне? — я смотрел на друга так, словно тот волшебник и способен решить любую мою проблему. — Я не смогу его тогда найти.
— А ты хоть спрашивал? Или ждал, когда он сам тебе паспорт покажет?
— Спрашивал. Он не хочет говорить.
— Нужно было быть настойчивей.
— Привязать к стулу и пытать, что ли?
— Как вариант, — согласился.
— Да ну тебя, — повторил снова и тяжело вздохнул. — Не знаю, как буду жить дальше, если потеряю его...
— Точно также, как жил до него.

— Нет. Точно также уже не выйдет. В этом-то и проблема. Я больше не смогу мнить себя счастливым, как это было раньше. Ведь... — примолк и после небольшой паузы нехотя продолжил, потому что мне действительно было больно осознавать это, а уж тем более говорить об этом вслух: — Я и правда просто мнил, я не был счастлив на самом деле. Я всегда был дружелюбным и добрым, послушным и безотказным. Мне казалось, что я становлюсь счастливее, помогая другим. Но это не было счастье. Септум с кофе на пороге магазина, когда я уже отчаялся его дождаться — вот это было счастье. Я отдавал всего себя другим людям и думал, что это правильно. Но всё было не так. За всеобщими проблемами и сложностями, из которых я помогал тем выкарабкаться, я словно забыл о существовании самого себя. Какой я? Чего хочу? О чём я мечтаю? Такое чувство, что меня нет, я растворился в окружающих людях.
— Неправда, — встрял друг. — Ты замечательный человек.
— Нет, — отчаянно не согласился. — Я просто та серая масса, которой Септум так боится стать. Я ошибся во всех своих убеждениях. Что хорошего в том, чтобы быть альтруистом? Что хорошего от этого именно мне? Это хорошо всем, кроме меня самого. Разве нельзя и мне хоть немного побыть эгоистом? Я просто хочу этого парня себе, — заявил решительно. — Хочу и всё тут.

— Мне нравится твоя решимость, но что-то мне подсказывает, что тебе её не хватит, чтобы наконец-то признаться ему, — голос его был полон напускной тоски и уныния. — И будешь ты страдать, обливаться горькими слезами и локти кусать. Скорее всего мои, ибо до своих не дотянешься, — любовно погладил свой локоток. — Так трусливо упустить своё наконец обретённое счастье... Должно быть до конца жизни о нём не забудешь.
— Не подливай масла в огонь, — заныл я и, отставив в сторону стакан, уткнулся лбом прямо в стол. — И без тебя тошно.
— Ничего, не переживай, — ласково погладил меня по макушке. — Просто продолжишь нести свет в этот мир, как всегда. А то удумал он тут, для себя вдруг жить захотел, — фыркнул. — Совсем ни стыда, ни совести. Для меня лучше старайся. Устройся ещё на подработку и помоги мне накопить на машину.
— Да ну тебя, — повторил уже в третий раз.

От слов друга тревога только увеличивалась, и уже совершенно не хватало никакой силы воли, чтобы её задавить.

***

Был поздний вечер, когда на пороге магазина возник Септум. Заметив достаточно многочисленную очередь, он замер у самого входа, ожидая, когда я всех обслужу. Выглядел тот очень нервным: сжимал руки в кулаки, постукивал носком кеда по полу и всё время смотрел на меня, отчего мне становилось как-то неловко и неуютно. Когда последний покупатель покинул магазин, Септум едва ли не бегом понёсся ко мне, но резко и как-то испуганно остановился буквально в сорока сантиметрах от меня, уже явно вторгнувшись в моё личное пространство. Он стоял так несколько секунд, а потом опустил напряжённый взгляд и хотел уже отступить назад, но я, притянув обратно, прижал его к себе.
— Если хочешь обнять, нужно просто брать и обнимать. Ничего сложного.

Тот облегчённо выдохнул мне в самое ухо и обхватил мои рёбра так крепко, что те едва не хрустнули.
— Снова школа? — поинтересовался я участливо.
Тот молча кивнул.
— Всё будет хорошо, — заверил его, не пускаясь в расспросы. — Ты справишься. Ты со всем обязательно справишься. Школа — это ведь не на всю жизнь. Осталось совсем немного. Всё, что не убивает, делает нас сильнее.
— Если верить этому, я должен уже стать качком, — хмыкнул грустно.
— Вот выдержишь это — и точно станешь самым настоящим качком. Все проблемы и сложности одним ударом будешь сметать!
— Взрослые обычно говорят иначе. Говорят, что всё что у меня сейчас — мелочи. Ведь дальше, во взрослой жизни, всё будет только хуже.
— Ну знаешь, если прислушиваться к таким взрослым, жить вообще не захочется, — фыркнул. — Никакая проблема, волнующая и задевающая тебя, не может быть мелкой. Одни и те же трудности просто могут восприниматься людьми по-разному. Поэтому серьёзность их меряется исключительно чувствами человека. К примеру, двое задолжали доклад по какому-либо предмету в школе. Проблема у них одинаковая. Но один может тревожиться и переживать из-за того, что не успевает или у него попросту не выходит это сделать, а другой махнул на всё рукой, а потом без зазрения совести просто сделал всё хоть бы как. Понимаешь? Люди не имеют права заявлять, что твоя проблема — вовсе не проблема, лишь потому, что для них она таковой не была. И взрослые заморочки вовсе не важнее и не сложнее подростковых и детских. Нельзя обесценивать чужие страдания. Проблемы кажутся несущественными лишь тогда, когда они уже решены и прошло достаточно времени, чтобы воспоминания о страданиях поблекли.

— Хосок, — его голос звучал приглушённо.
— Да?
— Ты стал моим антидепрессантом... — совсем перешёл на шёпот.
— Эй, это звучит почти также по-дурацки, как и фраза про личный сорт героина, — рассмеялся.
— Может быть. Но всё равно, спасибо... И спасибо, что позволил мне стать твоим младшим братом.
— Я думал, тебе это не нравится.
Септум на это ничего не ответил, лишь отстранился сразу, стыдливо отводя взгляд.

Фигура Септума маячила сквозь стеклянные двери магазина, и я беспрестанно косился на него, обслуживая новоприбывших покупателей. Меня никак не покидала мысль о том, что он может исчезнуть из моей жизни также легко и стремительно, как и ворвался в неё. Нужно было уже что-то с этим делать. Потому что терпеть становилось просто невыносимо.
Закончив с последним покупателем, я тоже вышел на улицу. Было уже совсем темно, и в воздухе сеялась мелкая надоедливая изморось, только нагнетая атмосферу и добавляя некого трагизма и без того разрывающим меня чувствам.
— Септум.
— Ты чего? — он обернулся и поспешно спрятал за спину сигарету. — Иди внутрь.
— Ты мне правда так ничего и не скажешь?
— О чём ты? — он направился к урне.
— Можешь продолжать, — разрешил.
— Но ты же... Тебе же не нравится запах...
— Потерплю.
Он, искоса глядя на меня, нерешительно поднёс сигарету к губам.
— Так и не собираешься назвать мне хотя бы своего имени?
Я больше не мог проявлять выдержку. Никак не мог. От самообладания остались лишь считанные крупицы.

— А что в нём такого важного? Тебе ни к чему его знать.
— Вот как? То есть несмотря на то, что я уже достаточно продолжительное время рядом с тобой, я так и не дослужился до того уровня, который зовётся «доверие»?
— Почему ты так говоришь? Ведь я с тобой куда более откровенен, чем с кем-либо и когда-либо в моей жизни.
— Извини конечно за сравнение... — отрывисто произнёс я, из последних сил стараясь не повышать голоса. — Но я чувствую себя грёбаной шлюхой. Потому что ты просто приходишь, когда тебе захочется и уходишь, когда тебе вздумается. А я? Я ведь и при всём желании не смогу с тобой связаться, когда мне вдруг приспичит. По-твоему, это нормально?
— Я могу больше не приходить. Раз уж тебя это так напрягает.
— Ну да. Это ведь именно тот вывод, который напрашивается, — прошипел запальчиво.
— Ну, а что ты хочешь от меня?! — вспылил. — Я не скажу своё имя! И что?! Что теперь?!
— Я важен тебе? Хоть чуточку?
— Не дави на меня этим.
— А вот ты мне важен. Нет ничего, что было бы мне важнее тебя.
— Чон Хосок, следи за своими словами, — процедил, сжав зубы. — А то я могу тебя неправильно понять.
— А тут нечего неправильно понимать.
— Вот только прозвучало это так, словно ты влюблён в меня.
— А это так и есть, — увиливать и выискивать оправдания уже надоело.

Его глаза растерянно забегали по тротуару, а сигарета, зажатая в пальцах, мелко задрожала.
— Септум, — я подошёл ближе. — Я хочу быть рядом с тобой всегда. Но не в качестве старшего брата. Понимаешь, о чём я?
— Я не могу тебе нравится, — потрясённо замотал головой. — Такого просто не может быть. Ты лжёшь. Тебя же во мне раздражает абсолютно всё. Начиная с внешнего вида и заканчивая тем, что я делаю, — и в качестве доказательства тряхнул сигаретой, с которой сразу же посыпался пепел.
— Уже не раздражает. Я готов принять в тебе всё что угодно.
— Звучит слишком невероятно, — затянувшись в последний раз, бросил окурок в урну.
— Ты мне правда нравишься. Неужели я не заслуживаю знать хотя бы имя того, кто мне нравится?
— Я... не хочу, чтобы ты встревал в мою жизнь.
— Ясно, — я грустно улыбнулся. — И правда, с чего я вообще решил, что ты можешь ответить мне взаимностью? Кто я такой? Чем мог привлечь? Я слишком обычный для тебя. Даже деньгами расположить к себе не могу. Универ и тот не закончил, пришлось бросить его и идти работать долбаным продавцом. Неудачник.
— Не говори так, ты вовсе не обычный и никакой ты не неудачник.

— Тогда, — я направился к нему, заставляя того пятиться к стене, — начнём встречаться? — и, одной рукой прижимая его к стене, второй ухватился за его подбородок. Мне казалось, что я просто сойду с ума, если не коснусь сейчас этих влекущих губ. Больше ждать я был не в состоянии.
— Ты что делаешь? Я же... Я же курил, — попытался остановить меня, но мне уже было всё равно.
Я целовал его медленно и нежно, бережно смакуя такие желанные губы, пока сердце в груди заходилось частыми, гулкими ударами. В голове было пусто, лёгким уже не хватало воздуха, а на губах был неприятный привкус никотина. Но это всё казалось абсолютно неважным. Даже металлическое кольцо совершенно не мешало. Мне просто хотелось растянуть этот момент на целую вечность. Но Септум на поцелуй совершенно не отвечал. Весь скованный и напряжённый, он просто ждал, когда я закончу. И от этого становилось дурно.
Я отстранился, тяжело дыша и всматриваясь в его лицо, пытаясь уловить в нём хоть какие-то эмоции.

— Мне пора, — не смотря мне в глаза, парень вытер рукавом губы и быстрым шагом направился прочь от магазина.

Стоя под ночным небом, с которого уже начинал литься вполне полноценный дождь, я чувствовал себя жалким, оплёванным и униженным.