Просто читайте
Дазай кашляет тяжело, с надрывом, давясь чёртовыми лепестками, красными, как кровь на руках. Чёрт, как не вовремя всё это… На поле боя нельзя отвлекаться ни на мгновение, а приступы с недавних пор стали действительно затяжными, длящимися до пяти минут и заставляющими его откашливать кучи этого мусора. Цветы, очень похожие на камелию, но слишком помятые для того, чтобы сказать точно, оккупировали его квартиру от порога и до ванной – выметать их даже смысла не было, новая партия появлялась ещё до того, как он выносил хотя бы половину старой. Леденцы от кашля, сиропы и другие лекарства не помогали, хотя он на них особо и не надеялся: ханахаки – не та болезнь, которую так просто вылечить.
Одно только радовало его во всей этой ситуации: ему осталось недолго. На этот раз так точно. Если сейчас его не убьют эти ребята с пистолетами, то вскоре добьёт болезнь. Немного не так он хотел умереть, но какая уже разница? — Придурок! Пуля, направленная в Дазая, не долетает до цели, а падает на полпути под действием способности его напарника. Тот продолжает сражаться, теперь уже используя способность – его намеренье повеселиться в ближнем бою нарушает этот чёртов приступ кашля, заставляя активировать «Смутную печаль» и быстро расправиться с оставшимися врагами. — Какого чёрта?! — возмущённо обращается он к Дазаю, расквасив последнего из них в кровавую кашу. Он жутко недоволен, что ему обломали всю малину, и собирается выплеснуть эмоции на виновника произошедшего. Но останавливается. — Что это?... Дазай всё ещё корчится в приступе кашля, выплёвывая лепестки, сразу по несколько смятых в комки и мокрых от слюны и крови. Он бы не смог это скрывать до самого конца, но лучше бы Чуя увидел это в других обстоятельствах, чем вот так. Он даже нормально ответить ему не может на эти глупые вопросы, не может сказать и слова, потому что его душит этот противный кашель, раздирает в кровь горло, от него на глазах выступают слёзы, а Чуя – последний человек, которому Дазай позволит смотреть на свои слёзы. Всё заканчивается так же внезапно, как и началось. Его отпускает, но ещё почти минуту он молчит, тяжело дыша, почти что хватая ртом воздух и успокаивая нервную дрожь во всём теле. Всё это время Чуя ждёт. Ждёт объяснений, которых у Дазая нет. Таких, чтобы до этого слизняка дошло, так точно. Поэтому он молчит, лёжа на холодном каменном полу и наслаждаясь временным покоем. — Дазай. Что это? Чуя, присевший рядом с ним на корточки, суёт ему лепестки под нос. Большие, красные… В цветах они смотрятся красиво, а вот в руках коротышки – не очень, словно он какой-то мусор держит. Хотя так оно и есть, на самом деле.
— Цветы. — Говорить до невозможного больно, поэтому голос звучит слабо, совсем не так, как хотелось бы Дазаю. Он не был бы самим собой, если бы промолчал: — Думал, что твоих мозгов хватит на то, чтобы их опознать, но, похоже, я тебя переоценил. Вместо ответа Чуя просто бьёт его: встаёт на ровные ноги и нещадно въезжает ботинком ему в живот, заставляя снова корчиться от боли. Затем снова присаживается и, холодно смотря прямо в глаза Дазая, спрашивает: — Как давно? — Это допрос? — Да. Дазай бы рассмеялся, если б это не было так больно. Сейчас его даже на кривую усмешку еле-еле хватает: каждый новый приступ выматывает его всё больше. Если бы окружающие не знали о его пристрастию к суициду и самовыматыванию до состояния полусмерти, их внимание привлекли бы впалые щёки и тёмные круги под глазами, которые в последнее время стали его визитной карточкой, но все уже настолько привыкли к таким закидонам, что даже Мори ничего не заметил.
— Недели две где-то. — Ты умираешь, придурок.
— Правда?-Дазай вкладывает в это слово всю иронию, на какую способен, за что снова получает удар. Теперь уже по лицу. Скула разбита в кровь, сейчас распухнет, и он будет тем ещё красавчиком. Самое то для похорон.
— Кто она? Почему ты не признался? Любая девка ответит тебе взаимностью, сердцеед несчастный! Дазай молчит. Ответ на этот вопрос слишком его смешит, но при том, что смеяться он не может, остаётся лишь кривить губы в улыбке, слишком многозначительной… Но Чуя всё равно не поймёт, такой уж он придурок, и сейчас это лучшее его качество. Чуя снова его бьёт. Но теперь не только в живот или лицо, а по всему, до чего может дотянуться своими коротенькими ножками. Дазай бы легко увернулся, если бы у него было хотя бы чуточку больше сил или желания что-либо менять. За эти две недели интервалы времени между приступами сократились от суток до нескольких минут, и уменьшались они в геометрической прогрессии, словно намекая, что именно так сгорают оставшиеся до конца жизни дни. Последний интервал составлял чуть меньше получаса, сейчас же не прошло и пяти минут, как его снова сложило пополам от кашля. Он никогда не желал болезненной смерти, ненавидел боль, старался избежать её любыми способами или хотя бы уменьшить до терпимого порога. Однако умирал он всё же в муках: кашляя кровью и проклятыми красными лепестками, которые говорили о его чувствах значительно больше, чем он мог когда-либо сказать сам; снося тяжелые удары, которые со слышимым хрустом ломали ему кости, и слушая человека, которого он ненавидел больше всего. Как он только до такого дошёл? Хотя неважно, осталось недолго. Лучше, конечно, было бы умирать с прекрасной девушкой, в тишине и безболезненно, но когда это с его планами на смерть кто-то считался? — Ты имбецил. Самый тупой напарник из всех! Хуже не придумаешь! Какого чёрта ты так стремишься умереть?! Зачем тебе это?! Тебя там ждёт кто-то или что?! От тебя вечно одни проблемы! Ты даже умереть самостоятельно не можешь! Сколько раз ты умереть пытался?! Почему у тебя всё это время не получалось, а именно сейчас получается, как никогда прежде, а?! Какого чёрта ты решил помереть на моих глазах, идиот?! Думаешь, это красиво, а?! Думаешь, что после смерти что-то изменится, а?! Нифига не изменится, сволочь, слышишь меня?! Да чтоб ты вечно страдал на том свете! Как меня вообще угораздило с тобой связаться, ублюдок?! Почему именно ты?! Почему именно такая тварь, как ты?! Почему я влюбился именно в такого урода, как ты?! Какого чёрта ты собрался умирать у меня на глазах, гад?!
Кашель отпускает резко и настолько внезапно, что Дазай чуть не давится воздухом, резко поступившим в лёгкие. Последний цветок, единственный целый из всех тех сотен, что он выкашлял за эти недели, вываливается у него изо рта. Действительно, красная камелия, одно из самых ненавистных ему растений, со слишком прямым значением, совсем не похожим на стиль Дазая, который всегда мог найти обходной путь, использовал многозначные слова и фразы… Это был не его цветок, но именно он мучил его всё это время. Чуя не замечает этого, продолжает его избивать, неся всякую чушь, словно пьяный, хотя он действительно опьянён, только не алкоголем, а гневом, самым настоящим, а не обычным для него раздражением. Он продолжает молотить ногами по скорченному телу, пока Дазай наконец не останавливает его ногу рукой, дёргает за неё, валя того на пол и тем самым прекращая всё это безобразие. Он наконец может расслабиться, растянуться на полу в полный рост, а не корчиться в позе эмбриона, и вдохнуть полные лёгкие воздуха, вонючего от крови, но такого необходимого.
— Ты придурок, Чуя