Глава 81. Острая.
Ясмина
В тот же вечер внезапный звонок в дверь нарушил тишину. Хасан запрыгал в предвкушении, убежденный, что вернулся ляля Алекс. Мы с Маркусом, однако, никого не ждали: никто не предупреждал нас о визите.
С тревогой я направилась к двери, пока Маркус тщетно пытался вразумить Хасана, что ляля Алекс вернется не раньше завтрашнего дня.
Я была готова увидеть кого угодно, даже Лину, но никак не того, кто предстал предо мной. На пороге нашего дома, с невозмутимым видом, стояла директриса.
— Здравствуйте, — пролепетала я, растерянно оглядываясь.
Я лихорадочно соображала, как себя вести. Однако я давно уже не та наивная школьница, которую можно укротить одним строгим взглядом, и на это указывал мой выпирающий живот, в котором прямо сейчас икает мой второй ребенок.
— Здравствуй, — улыбнулась она, но улыбка вышла натянутой. — Слышала, что вы недавно вернулись.
— Да, позавчера, — кивнула я и, тут же осознав, что заставляю эту строгую и дисциплинированную женщину ожидать на пороге, отступила, приглашая ее войти.
— Не стоит, — она покачала головой, лишь мимолетным взглядом скользнув по внутреннему убранству дома. — Я не задержусь.
В этот самый миг к нам подбежал Хасан, вцепившись в мою ногу и раскачиваясь, требуя внимания. Я испепелила его взглядом, пытаясь привести в чувство. Этот ребенок позорит меня перед директрисой...
Я ожидала увидеть на лице директрисы нечто вроде презрения к этому детскому шуму, но вместо этого ее лицо расцвело искренней улыбкой, словно она умилялась происходящему.
— Твой? — тихо спросила она, и в ее голосе прозвучали неожиданно ласковые нотки.
— Мой, — утвердительно ответила я.
— Очень похож на тебя, — она прочистила горло и тут же встряхнула головой, возвращаясь к своему привычному облику строгой женщины.
— Все так говорят, — улыбнулась я.
— Такой же шумный, — завершила она, без тени колкости, лишь с легкой иронией.
Я усмехнулась и согласно кивнула, потому что, как ни странно, я была рада ее видеть. Меня захлестнула волна ностальгии... Боюсь даже представить, что я почувствую, когда вновь переступлю порог школы.
— Насчет моего визита...Я хотела бы, чтобы вы с мистером Хасани завтра посетили мой кабинет, — произнесла директриса, возвращая себе строгий тон.
— Эм... — я запнулась, бросив взгляд на Маркуса, который подошел, чтобы успокоить расплакавшегося Хасана. — Мы в чем-то провинились?
— Вы больше не школьники, — с усмешкой напомнила директриса, без укола, но с иронией. — Просто поговорить.
— О чём? — нахмурился Маркус.
— Все узнаете завтра, мистер Хасани. Жду вас обоих после обеда в своем кабинете.
Она неопределенно кивнула и, развернувшись на каблуках, уже собралась уходить, но, словно что-то вспомнив, обернулась и с какой-то скрытой ностальгией добавила:
— Мой кабинет находится там же, где и раньше. Дорогу вы, конечно же, знаете.
И она ушла.
Я никак не могла понять, о чём же она хочет поговорить. Может, это как-то связано с Хасаном? Устроить его в школу? Но до школы ему еще далеко. Ох, ненавижу эти недомолвки. Они заставляют меня чувствовать себя Шерлоком Холмсом, а это, в свою очередь, невольно напоминает о Лине...
Алекс
Едва мои пальцы коснулись двери, как она распахнулась с такой скоростью, что не оставила мне и доли секунды на моральную подготовку. Вместо тети Дианы, как я ожидал, на пороге стояла сама Джейн, ослепительная улыбка играла на ее губах. Этот мимолетный луч света развеял бушующий шторм внутри меня, как бы поэтично это сейчас не звучало.
Но лишь стоило ей узнать меня, как улыбка исчезла, сменившись ледяным, почти хищным выражением. В ее глазах вспыхнула ярость, и казалось, она готова была броситься на меня, чтобы убить.
— Привет, мелкая, — мой голос дрогнул, но в нем звучала безмерная надежда.
В тот миг все исчезло, все кроме нее. Она изменилась до неузнаваемости. Волосы, прежде непослушные и мягкие, теперь лежали идеально ровно, придавая ей новую, жесткую элегантность. Словно кто-то примерил на нее чужую, более суровую жизнь. Ее прежние, детские полукудряшки, такие добрые и открытые, теперь казались тщательно выверенными линиями, где каждая прядь была подчинена строгому плану. Веснушки, над которыми я смеялся с детства, теперь были скрыты под тонким слоем макияжа. Даже родинки — одна под глазом, другая над губой — которые раньше были частью ее обаяния, теперь прятались, будто тоже не желая выдавать прежнюю ее суть.
Ей едва исполнилось восемнадцать, но она казалась такой взрослой, такой далекой от той девочки, которую я помнил. Это была уже не тот капризный ребенок, а молодая девушка, стоящая передо мной.
Как я мог упустить ее взросление? Как я мог пропустить тот момент, когда она перестала быть просто ребенком? Как?
Я смотрел на нее, и в груди нарастала тревога, переходящая в отчаяние. Возможно, она никогда уже не вернется к тем детским улыбкам, к тем вечерним спорам из-за пустяков. Но в ее новом облике, в моем запоздалом сожалении, таилась простая, пугающая истина: время неумолимо. Как бы мы ни цеплялись за прошлое, оно уходит, оставляя нас другими. Я лишь жалел, что не был рядом в ее самые трудные моменты, в моменты боли, отчаяния, ее перемен и взросления. Не был рядом — и, наверное, именно поэтому заслужил ее ненависть и гнев.
Джейн тяжело сглотнула, глядя на меня с растерянностью, но сквозь нее промелькнул мимолетный отблеск тоски, который она тут же попыталась скрыть.
Сэм, пытаясь разрядить напряженную атмосферу, что-то добавила, но Джейн не дала нам договорить. Дверь захлопнулась перед нашими лицами с такой силой, будто произошло землетрясение.
Я медленно закрыл глаза, захлебываясь безнадежностью.
— Я позвоню Тони, пусть он... — начала Сэм, но я перебил ее.
— Не нужно.
— Алекс... — ее голос прошептал мое имя, и рука мягко легла на мое плечо.
Только тогда я осознал, насколько близок к краю. К грани истерики, к грани того, чтобы сломать эту проклятую дверь и обнять свою сестру, как и планировал.
Взглянув на Сэм, я увидел в ее глазах полное отчаяние. А затем – жалость. Она жалела меня. И это вызывало еще больший гнев. Хотелось все бросить и сбежать, как пять лет назад. Но я трус. Верно? Трус, который не заслуживает прощения ни от матери, ни от сестры. И в тот момент я понял: я – самый настоящий Мартенс. Я превратился в своего отца. Потому что меня ненавидит моя собственная семья.
Так я и сбежал. Ушел. Можно назвать это как угодно.
Больше не мог находиться там. Попрощавшись с Сэм, я подвез ее до дома и направился к своему. На дворе стояла ночь. Не спавший из-за ночного перелета, я чувствовал головокружение. Тело перестало слушаться, стало ясно: оно тоже меня саботирует, особенно когда из носа хлынула кровь. Быстро отворив дверь старого дома новым ключом, я кинулся в ванную, чтобы смыть кровь с губ и подбородка. Ледяная вода, стекающая по лицу, лишь усиливала отвращение к себе, к своему отражению. Я избегал смотреть ему в глаза. Глубокий вдох, призванный успокоить бурю в душе, не принес облегчения. Промокшие салфетки, впитавшие последние капли крови, были брошены прочь.
Я направился в свою комнату.
Резкий запах бытовой химии ударил в нос – здесь провели генеральную уборку после прежних жильцов.
Комната почти не изменилась: лишь кровать придвинули к окну. Обои, как и воспоминания, остались прежними. Конечно, никаких моих вещей здесь не было – лишь пищевая пленка, укрывающая мебель, и призрачный лунный свет, льющийся из распахнутого окна. Я опустился у окна, привалившись к стене, пытаясь осмыслить прожитый день, эту невыносимую боль и отчаяние. Глаза сами собой закрылись. Холодный пол не имел значения. Я задремал.
Внезапный, раздражающий звук уведомления на телефоне вырвал меня из сна.
Письмо на почте. Приглашение на встречу в школе.
Встреча? Зачем?
Лишь после долгих размышлений я вспомнил, что Маркус писал мне: завтра он и Ясмина едут в школу по просьбе директрисы. Кто-то явно намеревается собрать нас всех в школе? Интересно...
Аделина
Я стояла перед шкафом и перебирала вещи. То самое платье, которое должно было стать моим для важного вечера в субботу, висело на плечиках в глубине полки, рядом лежали коробки с обувью и тянулись шнуры освещённых ламп. Сколько бы я ни просила маму, она наотрез отказывалась покупать чёрное — мол, это слишком сурово для нашего события. И вот передо мной мерцало темно-зелёное платье, усеянное блёстками. Ткань казалась бархатом на ощупь: тяжёлая и в то же время лёгкая в движении. Современные орнаменты, похожие на узоры ветвей, и узкие серебристые нити украшали пояс и образовывали мелкие геометрические акценты, которые ловили свет и превращали каждый поворот тела в маленькую сцену. От плеч до запястий ткань шифона ниспадала лёгкими складками, создавая воздушную волну, когда я поднимала руку. Основная часть платья облегала руки, но эта сдержанная посадка искусно смещалась полупрозрачным слоем, и сквозь него пробивался тонкий рисунок ткани.
Комнату наполнял аромат свежей ткани и лёгкая пыль от освещения ламп, а за окном шумел летний вечер города. Снова подняв платье к свету окна, я увидела своё отражение в стекле и снова представила залитый светом зал, смех гостей и тёплую улыбку мамы, которая, возможно, немного изменит своё мнение, увидев, какой взрослой и счастливой я стала.
Но дело было вовсе не в платье, а в моих собственных сомнениях. Помолвка с Тони казалась мне одновременно правильной и ошибочной. Словно я обрекала себя на будущее сожаление, но отказаться сейчас означало бы пожалеть уже сегодня. В последнее время я совершенно не понимала, что происходит с моим внутренним миром.
Тяжело вздохнув, я плюхнулась на кровать, уставившись в потолок. Пыталась вызвать в себе то самое, особенное предвкушение счастья, которое, как мне казалось, должно охватывать девушек в такие моменты. Радость, трепетное ожидание – неужели именно так чувствуют себя счастливые невесты?
Внезапно телефон возле уха завибрировал. Схватив его, я увидела имя звонящего: Джейн. Что могло её потревожить?
Аделина: — Поужинала своими нелюбимыми макаронами?
Я пошутила, ожидая услышать в ответ её привычное ворчание, но в ответ послышалось совсем другое.
Джейн: — Он приехал в город.
Я тяжело сглотнула, приподнимаясь на кровати. Сердце бешено колотилось, будто я пробежала марафон. Потрясла головой, пытаясь привести себя в чувства, но не получилось. Не теряя ни секунды, я спросила с охрипшим голосом:
Аделина: — Кто?
Джейн: — Кто ещё? Конечно, Алекс. Придурок появился передо мной, будто ничего не произошло.
Этого я и боялась услышать.
Аделина: — Ты не помирилась с ним? — тихо спросила я.
Джейн: — Я не буду с ним мириться, пусть катится в ад.
Аделина: — Джейн... — цокнула я. — Нельзя так говорить.
Джейн: — Можно. Он этого заслуживает.
Аделина: — Он твой брат.
Джейн: — К чёрту такого брата.
Я тяжело вздохнула, смирившись с тем, что не смогу вразумить эту капризную девушку.
Джейн: — Зачем он вообще приехал?
Аделина: — Наверное, скучает по тебе.
Джейн: — Вот ещё. Пусть возвращается к себе в Бельгию, ненормальный, — злобно прошипела она, и в конце её голос предательски дрогнул.
Она откашлялась, пытаясь заглушить эту непрошеную слабость, но я-то её знала. Джейн стояла на грани слёз, и её гнев был лишь хрупкой маской, скрывающей эту боль. Она скучала по нему, и в глубине души, я уверена, была рада его возвращению. Но упрямство не позволяло ей признаться в этом.
Аделина: — Ты захлопнула дверь перед ним, да?
Джейн: — Ещё бы, — фыркнула она. — Ты думала, я брошусь ему в объятия? Я бы презирала себя, если бы сделала это.
Воцарилась тишина. По ту сторону трубки было слышно лишь дыхание Джейн, будто она приходила в себя после бури.
Аделина: — Хочешь, я приеду? — нарушила я молчание.
Джейн: — Зачем?
Аделина: — Ты не в порядке.
Джейн: — С чего бы? Со мной все хорошо. Просто немного разозлилась, но знаешь что?
Аделина: — Что?
Джейн: — Он не заслуживает даже моего гнева.
Аделина: — Джейн...
Джейн: — Правда, я в полном порядке. Не нужно приезжать.
В ответ я лишь молча кивнула, хотя моя голова и покачала в знак несогласия с ее словами.
Аделина: — Он сейчас у вас? — спросила я.
Джейн: — Не знаю, ушел ли он, но я заперлась в своей комнате.
Аделина: — А Тони?
Джейн: — Брат дома.
Аделина: — Хорошо, — кивнула я, поджав губы.
Внутри меня зародилась острая, ноющая боль от того, что Джейн называла Тони братом, а Алекса – лишь незваным гостем, достойным лишь презрения.
Да, я тоже считала, что он бросил Джейн. Но без веской причины он бы так не поступил, разве нет? В тот самый день он даже не приехал на суд матери и на похороны, даже к дяде Хасану. Это значило, что что-то действительно произошло. И как бы я ни пыталась донести это до Джейн, ее ненависть ослепляла.
Но я понимала ее. Единственный близкий человек уехал, оставив ее после того, как собственная мать убила их отца и села в тюрьму. Ее ненависть была оправдана, и в то же время нелогична, потому что она даже не желала слушать оправданий Алекса.
Размышляя об этом я подготовилась ко сну, проверила маму, рассказала ей о сегодняшних событиях, утаив лишь пустые угрозы учительницы музыки. Когда я уже устраивалась в постели, пришло сообщение в школьной группе. Завтра меня вызывали в кабинет директрисы. Похоже, дело с молельными комнатами затянется...