Разукрась воспоминаниями

Алекс

Прошло 5 лет со смерти дядя Хасана

В полумраке комнаты, пропитанной запахом старой бумаги, настольные лампы отбрасывали танцующие блики на стопки конспектов и развороты ноутбуков, мы с Селией в тишине ночи склонились над длинным столом, испещрённым карандашными пометками. На экране — сухие строки заметок к злополучному семинару.

— Право на квалифицированную защиту заложено в базовых правах человека, — раздражённо прочитал я в учебнике, после чего протер покрасневшие глаза. — Без должной защиты можно легко попасть в систему слепых зон, когда человек без средств оказывается под судом без реальной возможности понять и оспорить обвинения.

Уже час ночи, а мы с Селией пьем кофе и готовимся к несчастным экзаменам, будто от этого зависит наша жизнь. Мама в тюрьме, вероятно, возлагает на меня надежды. Я не могу подвести её.

— Ты устал уже, да? — сонно прошептала Селия, разминая затёкшую шею.

— А ты? — взглянул я на неё, делая очередной глоток кофе.

— Я не чувствую своей пятой точки.

— А меня сейчас стошнит этим кофе...

При этом я отпил ещё глоток горького напитка, ощущая, как голова проясняется.

— Может, отдохнём? — предложила Селия с надеждой в голосе.

— Ты можешь отдохнуть, — кивнул я. — А мне нужно ещё раз всё повторить.

Я не могу позволить себе расслабиться. Мне нельзя подвести маму. Без этого проклятого диплома я ничего не смогу сделать.

На мои слова Селия громко цокнула и встала, чтобы открыть окно, при этом пошатываясь, будто сейчас свалится на пол и уснёт долгожданным сном. Свежий воздух из окна хорошо подействовал, отгоняя спертый запах пригоревших макарон и тошнотворной кофейной гущи, и развевая скукоту.

— Алекс, экзамены только через неделю. Ещё уйма времени.

— Знаю, — бросил я через плечо, не отрываясь от конспекта.

— Тогда зачем ты так убиваешься? — не унималась она.

— Потому что я до смерти боюсь облажаться.

— Да ты единственный человек, который сдаст всё на сто процентов, — покачала головой Селия и, не говоря ни слова, рухнула на кровать.

— Это потому что я готовлюсь.

— Ладно, давай, я буду задавать тебе вопросы, а ты отвечать, — предложила она, заставив меня заинтересованно обернуться. — Хоть немного отвлечёшься от этих учебников. Я уже боюсь за твоё зрение.

— Спрашивай.

— Почему ты никогда ничего не рассказываешь о своей семье?

Я с досадой закатил глаза и отвернулся, понимая, что её вопросы – вторжение в личное пространство, далёкое от программы подготовки к экзаменам.

— У нас нет на это времени.

Стоило мне покачать головой, как в глазах расплылось и на мгновение потемнело, но через секунду все вернулось на свои места. Сбой в матрице, что ли?

Я глубоко вздохнул, отложил ручку и потёр глаза, пытаясь прогнать наваждение и уговорить свой организм не саботировать меня в самый ответственный момент.

— Я понимаю, ты хочешь вытащить маму из тюрьмы, но что она сделала? Почему она там? Ты никогда не рассказывал. У тебя вообще есть братья или сёстры?

Проигнорировав вопрос о матери, я коротко буркнул:

— Есть младшая сестра.

— Почему она тебе не звонит?

— Может, хватит? — Я потёр виски, чувствуя, как в голове пульсирует назойливая боль.

Раньше такое состояние накатывало после хорошей пьянки, но от алкоголя я отказался уже давно, чем несказанно радовал дядю Ника. В последнее время я пытался во всём подражать ему, копировал его привычки, надеясь хоть немного прикоснуться к тому безмятежному счастью, которое светилось в его глазах.

— Я пытаюсь поговорить с тобой по-человечески, но ты постоянно ускользаешь от ответа, словно прячешь что-то...

— У меня нет настроения на эти разговоры, Адди, — устало произнёс я.

— Кто такая Адди? — тут же насторожилась Селия.

Что? Неужели я правда сказал «Адди»? Чёрт. Мне точно нужен сон.

— Это... из мультика, — выкрутился я, чувствуя, как по щекам расползается предательский румянец, только лишь от мысли о ней.

Отложив учебник, я развернулся на скрипучем кресле и попытался прочесть на её лице гнев или обиду, но в её взгляде я увидел лишь тревогу.

Иногда мне кажется, что мы просто хорошие друзья... В последнее время так и было. Я как будто забывал, что она моя девушка, и когда она тянулась поцеловать меня, я каждый раз удивлялся, словно это была не обязанность, а одолжение, как лучшей подруге. Очень странной лучшей подруге.

— Ты же мне врёшь, да? — подозрительно прищурилась она.

— Да, прости, я очень устал, не знаю, о чём говорю, — сказал я, с виноватым выражением лица. — Аделина. Её полное имя. Я был влюблен в неё в школе. Не знаю почему, но вижу много снов про неё в последнее время. И перепутал тебя, потому что очень устал, а не потому, что вы похожи. Наоборот, ты полная её противоположность.

— Ты не разлюбил её? — она пристально смотрела на меня, будто по моему дыханию могла прочесть, вру я или говорю правду.

— Я не знаю, — уклонился я, потому что и сам не знал, что к ней чувствую. — Но она в прошлом.

— Она обидела тебя, да? — она присела на край кровати, как раз туда, куда падал лунный свет. Именно в этот момент она была похожа на картину гениального художника. Чёткие скулы, пухлые губы, сверкающие глаза... Она безумно красивая, но... опять эти мысли об Адди. Как бы выглядела она, если бы вместо Селии сейчас сидела здесь? Если бы на её лицо так же нежно ложился лунный свет?

— Мы просто перестали видеться. Я уехал, а она осталась. Вот и всё, — равнодушно пожал я плечами.

— Ты снова врёшь. Когда ты говоришь о ней, у тебя глаза щенка, — улыбнулась она. — Ты по ней скучаешь.

— Ты моя девушка, как ты можешь такое говорить и при этом не обижаться? — нахмурился я.

— Потому что это правда. Я не обижаюсь на правду, — пожала она плечами.

— Давай забудем об этом, — предложил я.

Селия улыбнулась, но не стала больше ничего спрашивать, лишь сказала:

— Только если ты полежишь полчасика. Лучше всего будет, если ты заснёшь.

Я смиренно вздохнул, рухнул на кровать и даже не успел осознать, как тут же провалился в сон, стоило голове коснуться мягкой подушки.

До этого я словно прятался в учебниках, игнорируя её слова. Я должен сдать всё на отлично, получить этот проклятый диплом и спасти маму, вопреки всему, что меня останавливает. И плевать, что у меня нет никакого опыта, я хотя бы могу увидеться с мамой на встрече.

Я смогу.

***

Брюссель. Частный юридический. Сегодня выпускной. Зал искрится глянцем парадных мантий, гремит фанфарами аплодисментов, но сердце рвется не к триумфальному пиршеству, а к заветному телефону – сверить время. Селия рядом, сияет улыбкой, словно исполнилась самая сокровенная мечта, а для меня этот день – лишь передышка перед прыжком в бездну.

В руках я сжимал безупречный актовый конверт. Небрежно перебрасываясь ничего не значащими фразами, мы с Селией поднялись на выпускной балкон, где стояли деканы и профессора.

Мы, одетые в эти нелепые мантии с золотой тесьмой, напоминаем актеров из пыльной пьесы Эймса. Но плевать на маскарад, сейчас главное – заполучить диплом. Пропуск в новую жизнь.

Едва отгремели первые овации, отзвучали дежурные речи, я выхватил диплом из рук профессора, коротко пожал ему руку и, бросив мимолетный кивок глазеющей толпе, двинулся прочь, лишь на ходу согласившись на пару снимков для отчета.

Я предупредил Селию, что вынужден уйти раньше, и направился к выходу, чтобы не задерживать дядю Грейсона. Ужин у Мартенсов не терпит опозданий, а завтра... Завтра – Франция, и я с головой окунусь в задание, к которому шел долгих пять лет.

Вырвавшись из душных объятий зала, я жадно вдохнул прохладный воздух, прогоняя навязчивое головокружение.

Позади вдруг прозвучал голос Селии.

— Алекс!

Я обернулся.

— Что?

Она одарила меня какой-то странной, печальной улыбкой и, приблизившись, коснулась губами моих. Лишь отстранившись, я одарил ее вопросительным взглядом.

— Мы увидимся завтра? Или уже уезжаешь?

— Прости, не выйдет, — виновато развел я руками. — Я уезжаю из страны, и неизвестно, когда вернусь. Но я буду звонить.

— Хорошо, — тихо произнесла она, печально улыбнулась и, поцеловав меня в щеку, отпустила.

В последний раз обменявшись взглядами – смутным, но почему-то уверенным, что это не последняя наша встреча, – я направился к черному джипу, где меня терпеливо дожидался дядя Грейсон.

— Поздравляю с окончанием учебы. Полпути пройдено, — сухо констатировал он.

— Спасибо. Надеюсь, не умру прежде, чем все закончится, или надеюсь мне хотя бы поставят достойное надгробие за мои старания.

Он, казалось, вспомнил свои мрачные, полные угроз слова, сказанные год назад, когда я собирался втайне полететь во Францию, и лишь прокашлялся, пояснив:

— Я был зол. Должен был тебя напугать, чтобы план не рухнул.

— Прекрасно получилось, — наигранно улыбнулся я, давая понять, что не держу зла. Без него всего этого бы не было.

— Готов к ужину? — спросил он с предвкушающей улыбкой. — Мартенсы заждались.

***

Я смиренно восседал в одном из роскошных стульев в Мартенском особняке, где полным-полно слуг, суетившихся туда-сюда, лишь бы предоставить нам незабываемый комфорт. Я не сводил глаз со старика Мартенса, который на удивление не подох за эти 5 лет. Казалось, он вообще не изменился. Остался всё таким же суровым и строгим стариком с полными седыми волосами и челюстью без намека на щетину.

— Сегодня у нас особый повод, — проскрипел старик, заметив мой пристальный взгляд, и на его лице мелькнуло подобие улыбки. — Наш юный Алекс завершил свое образование. Возмужал, стал настоящим мужчиной, просвещенным разумом. Мы все гордимся тобой, сынок.

"Никакой я тебе не сынок," — так и хотелось ему сказать, но я сдержался, потому что был настроен серьезно насчет миссии по спасению мамы.

Все сидящие за столом начали поздравлять меня и перешептываться, разговаривая о чем-то своем, как их сыновья или они сами с теплотой вспоминали свой выпускной. Я же коротко кивал всем, кто поворачивался в мою сторону.

— Амбициозный молодой человек, — проворковала старушка, одарив меня взглядом, полным фальшивой теплоты.

— Каковы же твои дальнейшие планы? — прозвучал пронзительный вопрос дяди Итана, сверлившего меня взглядом, будто рентгеном проникая в самые темные уголки души.

— Он намерен пройти стажировку, — поспешил вставить дядя Грейсон, словно заслоняя меня от опасности.

Он хорошо понимал, что упоминание имени Люси, моей матери, обвиненной в убийстве одного из Мартенсов, может взорвать эту хрупкую атмосферу показного благополучия.

Конечно, дед позволил мне защищать мою мать в суде, но остальные члены клана, вероятно, не захотят об этом знать и могут даже выступить против. В любом случае, пусть узнают, только после того как спасу её. Тогда могут злиться хоть всю свою жизнь.

— Ты совсем не похож на свою мать, — вдруг произнесла Джессика, одна из многочисленных кузин, чьи родственные связи уже давно запутались в родовом древе Мартенсов, да и в моей голове тоже. Её дети, сидящие рядом, смотрели на меня пустыми, словно запрограммированными глазами, отчего я начал ёрзать.

Я предпочел промолчать, игнорируя её слова, хоть мне и хотелось ответить.

— Где-то я читала, что дети убийц предрасположены к насилию, — добавила она, глядя на меня с нескрываемым неприязнью и раздражением.

Я стиснул зубы до боли, прикусив щеку изнутри. Во рту ощущался солоноватый привкус крови, смешанный с горечью обиды. Хотелось схватить ближайший бокал и разбить его о её самодовольное лицо, но я взял себя в руки. Глубокий вдох, и я притворился, что не слышал её слов, ковыряясь в еде, которая казалась пресной и безвкусной.

— Что ты такое говоришь? — возмутилась Ванесса Мартенс, неожиданно встав на мою защиту. — Он один из Мартенсов.

Так хотелось возразить, выкрикнуть, что я не принадлежу этой прогнившей семейке, но я снова промолчал.

— Он всегда был и всегда будет им, — поддержал её дядя Грейсон, бросив испепеляющий взгляд на Джессику.

Далее последовал спор между мужем Джессики и Ванессой, в котором первый посмел усомниться в её принадлежности к клану, назвав лишь женой Итана Мартенса. Итан собирался бросить в него нож, но передумал в последнюю секунду, встретившись с взглядом жены. Прикольная семейка, правда?

— Угомонитесь! — рявкнул старый дед, ударив кулаком по столу так, что посуда зазвенела, а я вздрогнул всем телом. — Что за балаган?

— Прошу прощения, дедушка, — пробормотала Джессика, закатив глаза в мою сторону, словно я был причиной её бестактности.

— Прошу прощения, — тихо повторила и Ванесса.

— У нашего молодого Алекса начинается новая глава в жизни, а вы вместо поддержки устраиваете этот цирк? — продолжал дед, качая головой. — Стыд и позор.

Все склонили головы.

— Знаете, что я буду делать дальше? — внезапно произнес я, удивив не только присутствующих, но и самого себя. — Первым же рейсом я отправлюсь во Францию, подам апелляцию и выиграю дело, доказав невиновность моей матери.

Наступила оглушительная тишина. В глазах дяди Грейсона я прочитал немой укор: "Вот ты идиот". Он даже позволил себе закатить глаза, но я был непреклонен.

— Я спасу её, вот моя главная амбициозная цель, — закончил я, обводя взглядом лица Мартенсов, собравшихся за столом. А их было так много, что некоторых я видел впервые.

— Мать – самое драгоценное, что есть в жизни каждого человека, — начал дед, неожиданно смягчив тон. — Мы все понимаем, что твоя мать убила Оливера Мартенса, потому что тот играл с ней, как кошка с мышкой. Я даже не припомню, чего он только не вытворял с ней за те годы, что она с ним жила. Она сильная женщина, но, тем не менее, убийца одного из Мартенсов...

Мое сердце упало где-то в пятки, потому что я боялся услышать "Она убийца, поэтому я не позволю тебе ее защитить". Но вместо этого я услышал:

— А ты – сын своей матери, какие бы грехи она ни совершила. Если бы моя мать поступила так же с моим отцом-тираном, я бы поддержал её, встал бы на её сторону, вопреки всему.

Я кивнул, глядя на деда с неким подобием теплоты, хотя в моем взгляде все еще тлели искры ненависти за годы, потерянные из-за его молчаливого согласия, за возможность заплатить и вызволить маму одним щелчком пальцев.

— Пусть Господь поможет тебе спасти свою мать, — неожиданно произнес дядя Итан с искренним участием в голосе.

Большинство коллективно произнесли:

— Аминь.

Я ощутил благодарность за поддержку этих людей, прошептав «Аминь». Теперь уже по совсем другой причине. Не так, как было в начале.

***

Мой ночной рейс отменил дядя Грейсон ради наглого дяди Ника, потому что тот хотел со мной встретиться, прежде чем я уеду. А еще мне сказали, что я должен выспаться, потому что отвратительно выгляжу. Этим поделился дядя Грейсон, но не сомневаюсь, что дядя Ник сказал бы то же самое. Ощущал я себя тоже отвратительно. Почти трое суток не спал.

В общем, я задержался еще на день, который я должен провести, скучая дома. Я не знал, чем собирался заняться. Играть в игры? Пригласить Селию и побыть с ней? Посмотреть в телефон? Почитать комиксы?

Ничего не увлекало, потому что в мыслях я уже был в своем родном городе, где вырос и провел всю свою жизнь. Встретил Аделину с Ясминой, когда они еще были лучшими подругами, сестрами, неразлучными напарницами в кружке рисования. Когда я еще издевался над Маркусом из-за его неразделенной любви к Ясмине. Когда я сам сходил с ума по Сэм, но начал проявляться интерес к Аделине, после чего непременно признался ей.

Я печально улыбнулся, вспомнив всё, что между нами произошло. Все проблемы, невзгоды, множество потерь. Всё, что оставило в нас шрамы, но сделало сильнее.

Вдруг мне постучались в дверь. Это оказался курьер. Он что-то привез, и только прочитав записку внутри коробки, я понял, что это подарки от Маркуса, Закира и Ясмины в честь окончания учебы.

От Маркуса я получил несколько видеоигр и отдельную записку, которая гласила: "Ты не робот. Попытайся отвлекаться от своей учебы на пять минут. Это новая часть твоей любимой видеоигры".

Я улыбнулся, покачав головой, но был тронут его заботой.

Дальше от Ясмины я получил рисунок, небольшой, размером в мою ладонь. На рисунке были несколько отпечатков ладоней. Самая большая – Маркуса, который обозначился синим цветом, после чего сама ладонь Ясмины – красная поверх отпечатка Маркуса, который был намного крупнее ее. И в самом центре самая маленькая: Хасана. Я рассмеялся, поняв, как, наверное, родители умудрились уговорить его испачкаться краской ради этого рисунка. И в завершении в самом внизу красивым подчерком написано: Мы все с тобой.

Я чуть не расплакался. Серьезно. Я ощущал от них такую поддержку и заботу, что не мог не быть счастливым в этот миг.

Но самое интересное я оставил напоследок – подарок от Закира. Он прислал мне розовые очки с запиской: «Надевай, когда жизнь станет совсем невыносимой, Барби».

Вот придурок. Как он до этого додумался? Я бы отправил ему это первым на его выпускной, потому что он перешел в выпускной класс.

Тем не менее, я оценил и чувство юмора Закира, и трогательную заботу Маркуса и Ясмины с маленьким Хасаном. Я был счастлив, что у меня есть такие друзья. И вдруг осознал, что почти все мое окружение – мусульмане.

Внезапно в памяти всплыл наш разговор с дядей Ником о смысле жизни. После визита к нему я нашел в интернете перевод Корана, чтобы просто из любопытства ознакомиться. Я никогда всерьез не задумывался об этом, ведь религия – это последнее, что могло бы меня заинтересовать. Даже любовь к Адди не смогла меня переубедить.

Но сейчас, сидя в этой тихой, темной комнате, я вдруг задумался о существовании Бога после прочтения нескольких строк из священной книги мусульман. Подсознательно я признался себе, что последние месяцы живу и дышу только этим – исламом. Даже когда я пытался оправдать себя, убеждая, что не читаю об этом слишком много, я все равно поражался, насколько переполнена моя лента в социальных сетях исламскими цитатами из Корана. Именно эти короткие отрывки и подтолкнули меня к решению купить Коран, чтобы самому убедиться, что в нем нет ничего священного. Я пытался убедить себя в этом, потому что был запутан и потерян.

Я думал о Боге. Это была единственная мысль, способная отвлечь меня от тягостных воспоминаний.

Дядя Ник говорил, что пришел к исламу, потому что задумался, поразмышлял над этим, а я так не умею. Не умею, как он. Мне нужен знак, подтверждение того, что все это не просто так, и в нашей жизни действительно есть смысл.

И тогда я взмолился Богу, отчаянно и упрямо, как всегда. Хотел, чтобы он дал мне знак.

Наверное, я выглядел безумцем, но в тот момент я не думал об этом: пустая, темная квартира, светлая лампа на столе, мерцающий город за окном, и только моё дыхание мерно стучало в ушах. Мне хотелось знать. Поэтому я прошептал:

— Если Ты есть, просто дай мне знак.

В ответ – тишина. Пустота. Никто не откликнулся. Я ждал даже дуновения ветра с улицы, чтобы принять его за знак. Но ничего не происходило. Тогда я повторил чуть громче, будто это могло всё изменить:

— Прошу... просто дай знак, если Ты и правда существуешь. Клянусь, я приму ислам, если сейчас что-то произойдет.

Я замолчал, ловя каждый звук, но по-прежнему ничего. Словно мои слова были обращены в никуда. Я отчаялся.

Может, дядя Ник ошибается? Может, Бог — это просто придумка, чтобы облегчить нам жизнь — молиться Ему в отчаянии и просить прощения за грехи, чтобы совесть была чиста? Я не знал. Знака по-прежнему не было.

Я глубоко вздохнул, осознав всю абсурдность ситуации, и закрыл лицо подушкой, чтобы перестать вести себя как фанатик, но вдруг в телефон пришло уведомление. Мое сердце дрогнуло, но это всего лишь сообщение от дяди Ника.

Разблокировав телефон и прочитав его сообщение, я не мог поверить:

Николас: — «Разве есть сомнение в существовании Аллаха, Творца земли и небес?!» (Сура «Ибрахим», аят 14/10).

Сердце бешено заколотилось. Я перечитал сообщение снова и снова, словно не веря своим глазам. Это не могло быть совпадением. Дядя Ник никогда не присылал мне цитаты из Корана просто так, тем более в такой момент. Я чувствовал, как по телу пробегает дрожь, а в горле пересохло. Неужели это и есть тот самый знак?

Я закрыл глаза, пытаясь унять волнение. Слова в сообщении эхом отдавались в голове. «Разве есть сомнение в существовании Аллаха, Творца земли и небес?!» Это было слишком невероятно, чтобы быть случайностью. Я всегда считал себя скептиком, человеком, который верит только в то, что может увидеть и потрогать. Но сейчас моё рациональное мышление дало трещину. Моё упрямство дало трещину.

— Спасибо, — прошептал я в ту же самую пустоту, которая теперь казалась наполненной любовью и теплотой.

В ту же секунду пришло еще одно сообщение от дяди Ника:

Николас: Случайно отправилось. Кое кто вчера скачал одно приложение, которое отправляет рандомным людям в моём списке контактов аяты из Корана. Как напоминание. Просто не обращай внимания.

Я улыбнулся, осознав, насколько удивительной становится история, и знак, который я получил. Неужели это сейчас действительно происходит? Неужели я собираюсь произнести то, что давно отвергал, лишь после того, как получил знак? Почему я не сделал этого раньше?

Много вопросов, и мало сомнений. Мне хотелось действовать. Не портить отношения с Богом, поэтому я намеревался сдержать данное Ему слово. Соблюдать наш первый уговор. Я начал печатать с такой уверенностью и отчаянием, что сам поразился:

Алекс: Я хочу принять ислам.