Разукрась воспоминаниями

Алекс

Сердце стучит так сильно, что кажется, вот-вот вырвется из груди. Я ощущал, как кровь поднялась к вискам, как пальцы подрагивали, не слушаясь разума. Я пытался дышать ровно, но дыхание нередко прерывалось на мгновения, будто воздух отказывался входить в меня, чтобы не разрушить этот момент. Я чувствовал тепло в груди, смешанное с холодом страха: страхом перемен, страхом потерять привычное, страхом ошибиться в выборе, который может оказаться окончательным.

Я думаю о нём, дяде Нике, об этом странном знаке, который стал не просто словом, а дверью. Я думал о скептицизме, который всегда держал меня на расстоянии от веры, и о той наклонной плоскости, на которую я поставил себя, чтобы верить только в то, что могу увидеть. И всё же сейчас внутри меня звучит не вопрос, а аргумент: если это знак, то он не заставляет задуматься - он требует решения.

Прервав мои мысли, пришло новое уведомление от дяди Ника:

Николас: Если ты шутишь, я тебе все кости переломаю.

Я часто заморгал.

Алекс: Я думал, ты меня поддержишь.

Николас: Ты серьезно хочешь принять ислам?

Даже после этого грозного вопроса во мне не возникло ни тени сомнения. Лишь всепоглощающая уверенность в том, что я поступаю правильно. В тот момент не было места страху: ни перед ограничениями новой веры, ни перед пугающими переменами, ни перед перспективой затеряться в толпе мусульман, стать одним из тех, кого в новостях клеймят "злыми и агрессивными". Ничто не страшило. Я готов.

Алекс: Сейчас я серьёзен как никогда. Что мне нужно делать?

Ответ прилетел мгновенно:

Николас: Ничего не делай. Я приеду.

Я вновь часто заморгал, не веря своим глазам.

Предстояло томительное ожидание – три часа, а то и больше, пока дядя доберётся до моей квартиры. Ожидание казалось невыносимым. Внутри меня всё клокотало, жаждало перемен. Я отчаянно надеялся, что смогу принять их, сдержать свою часть сделки с Богом. И тут меня осенило: их вера не похожа на христианскую. Те верят в троицу, а мусульмане – только в единого Бога. В сущности, я тоже. Даже если существует высшая сила, она может быть только одна, неделимая. Один создатель. И ещё: кажется, у мусульман Бог не мужского рода, как у христиан, верящих в сына, отца и святого духа. У Бога нет пола, Он выше человеческих категорий. В это я тоже верю, иначе Он был бы слишком похож на нас.

В этих размышлениях меня застал звонок в дверь. Неужели дядя? Не прошло и часа...

Я распахнул дверь и увидел Ника.

— Ты хочешь принять ислам? — выпалил он, тяжело дыша, словно совершил спринтерский забег.

Я часто заморгал в ответ и утвердительно кивнул. Не успел я и глазом моргнуть, как дядя заключил меня в крепкие объятия. Просто, без лишних слов, притянул к себе, как ребёнка, и стиснул в объятиях. Мой дядя не из тех, кто любит нежности. Он не терпит лишних прикосновений, излишнего драматизма и слез. А сейчас он обнимал меня так крепко и искренне, что у меня защемило сердце. Мне оставалось лишь принять это. Обнять его в ответ, ощущая тепло и поддержку от людей, ставших для меня второй семьей.

— Ты что, прилетел сюда? — выдохнул я, как только мы отстранились друг от друга.

Дядя смотрел на меня, как на ребёнка, который поступил правильно, с одобрением и нежностью. Его детям повезло: Алиму и Алиме, его новорождённым близнецам. Как бы я хотел, чтобы он был моим отцом, а не тот Оливер Мартенс, которого я никогда не считал родным человеком.

— Поехали, — кивнул дядя, мгновенно посерьёзнев.

— Куда? Я слышал, нужно намерение и...

— Да, можно принять ислам со мной в этой комнате, но я хочу, чтобы ты сделал это в присутствии имама.

Я снова часто заморгал.

— А где этот имам? — спросил я.

Я торопливо закрыл дверь, запер её на замок и поспешил за дядей, который уже спускался по лестнице. Конечно же, лифт сломан.

Задыхаясь от бега, я плюхнулся в машину дяди Ника, и мы помчались в неизвестном направлении.

— Почему ты передумал? — спросил дядя, ловко выруливая с парковки.

— Я пришёл к выводу, что я не такой, как ты.

— В каком смысле? — нахмурился он.

— Я не умею думать и приходить к окончательным решениям. Принять ислам, основываясь только на моих собственных мыслях, невозможно. Мои мысли - это нескончаемый поток, они постоянно меняются. То, что мне не нравилось вчера, я могу полюбить сегодня, если это основано только на моих ощущениях. Мне нужно что-то, что докажет истину, а не просто мои собственные мысли и решения.

— Моё сообщение? — озадаченно посмотрел на меня дядя. — Из-за него?

— До твоего сообщения я как сумасшедший кричал в пустоту, просил дать мне знак, — сказал я, ощущая искреннюю любовь ко всему происходящему: я чувствовал себя особенным, потому что Он меня не проигнорировал. Не отказался дать мне знак. Просто взял и перевернул весь мой мир с ног на голову, просто потому что я впервые попросил Его об этом.

Он отбросил в сторону мои прегрешения, мои лицемерные речи о религии, мои глупые доводы о контроле масс. Он проигнорировал всё это и ответил на мой первый, робкий зов, будто простил всё, что лежало между нами – все разногласия, все падения. Насколько я значим? Настолько для Него дорог?

— Я... — запнулся дядя, бросив на меня мимолетный взгляд, и тихо добавил: — Я так горжусь тобой.

Я улыбнулся и отвернулся к запотевшему стеклу, глядя на размывающийся за окном пейзаж, хотя размытым он был из-за влаги в глазах, готовых сорваться вниз по щеке. Мужчины не плачут, да? Еще как плачут, особенно в такие моменты. Моменты, когда жизнь приобретает смысл, наполняется любовью и надеждой.

Вскоре, после дерзкой, безумной гонки (дядя Ник, казалось, превратился в профессионального раллиста), мы уже мчались по узкой, очаровательной улочке. Маленькие домики тесно прижимались друг к другу, словно пытаясь создать атмосферу домашнего уюта и безмятежности.

Как рассказал дядя Ник, мы приехали к имаму, который когда-то помог и ему принять ислам. Он поведал, что рядом с ним был не друг, который заставил его задуматься, а брат Самии, его жены, так как того друга не было в городе.

— Пошли, — дядя указал на небольшой домик, стоявший в самом конце улочки.

Первое, что бросилось в глаза – цветы, повсюду цветы. Казалось, здесь живет женщина. Уют и атмосфера, созданные ими, не шли ни в какое сравнение с мужской, грубой рукой. Заглянув в крошечный дворик, дядя подтолкнул меня к двери, ведущей в дом.

Я постучал, а дядя, стоявший рядом, пристально наблюдал за мной, словно пытался прочитать мои мысли. Точь-в-точь как его отец за вчерашним ужином.

Дверь распахнулась, вырвав меня из раздумий. На пороге стояла женщина лет тридцати, закутанная в скромную шаль, прикрывавшую волосы и тело. Она едва заметно улыбнулась, скорее из вежливости.

— Ассаламу Алейкум.

— Ваалейкум Ассалам, — серьёзно ответил дядя.

— Папа читает Коран, можете зайти, я его предупрежу, — женщина посторонилась, приглашая нас в дом.

Мы вошли, дождавшись, пока она исчезнет в глубине дома, чтобы не смущать.

— Кто это? — прошептал я дяде. — Дочь имама?

Он коротко кивнул.

Мы направились в гостиную, дядя двигался уверенно, словно не раз бывал здесь. Всё было скромно, но со вкусом, дышало уютом. Единственное окно гостиной пропускало яркий уличный свет фонарей, который играл на листьях немногочисленных растений в углах комнаты. В конце стоял милый диванчик, рядом с которым возвышался стеллаж, уставленный книгами.

— Ассаламу Алейкум, — раздался старческий, слегка дрожащий голос у входа.

Мы обернулись одновременно. Дядя расплылся в искренней улыбке – было видно, как он рад этой встрече. Этот старик не был похож на хмурого Мартинса, единственного старика, которого я знал. В его глазах не было глубокой печали, лицо не изрезано морщинами скорби. Напротив, его лицо излучало тепло. Да, он был стар, опирался на трость, кожа его была покрыта сетью морщин, но выражение лица было удивительно приятным. Казалось, он одновременно улыбался и светился изнутри. В тот момент я почувствовал, насколько разные наши миры, насколько непохожи эти два старика, которых я знал.

Дядя Ник засыпал старика вопросами: как здоровье, как дела, а тот, в свою очередь, поинтересовался его детьми, женой, работой. Вскоре взгляд старика остановился на мне.

— Как тебя зовут, сынок? — спросил он мягко.

— Алекс, — я протянул ему руку для рукопожатия.

Его пожатие было крепким, уверенным, а теплая ладонь словно вселила в меня предчувствие радости.

— Рад знакомству, меня зовут Абдул-Малик.

Я неловко улыбнулся, опустив руки. Абдул-Малик внимательно изучал меня, словно пытался понять, что привело меня сюда с дядей. Истина. Вот что.

— Он хочет принять ислам, — с теплотой произнес дядя, одаривая меня ободряющей улыбкой.

— Ма ша Аллах. Николас, я поражен. Он твой родственник?

— Он мой двоюродный племянник, почти родной.

— Очень хорошо, что вы так близки, — кивнул старик, и в глазах его мелькнуло одобрение.

— Что мне нужно сделать, чтобы стать как вы? — спросил я, чувствуя, как волнение нарастает в груди. — Нужно что-то дать или произнести какие-то слова?

— Давать нам ничего не нужно, сынок. Ты должен лишь следовать своей вере после принятия истины. Вот что нам нужно от тебя: понимание и принятие сердцем.

Далее мы уселись на диван, и я замер в ожидании чего-то невероятного, сложного ритуала, необходимого, чтобы вступить в ряды мусульман, обрести то счастье и терпение, которыми светился мой дядя Ник. Но ничего сложного не произошло. Никаких жертв, никаких пустых слов, никаких клятв, лишь слова:

— Ашхаду алля иляха илля Ллах. Ва ашхаду анна Мухаммадан 'абдуху ва расулюх.

Николас улыбнулся, слушая меня. В его улыбке читалась спокойная уверенность, а свет лампы ложился теплом на его лоб и искривлял тени на стенах так, что казалось, будто мы одни во всем мире. Я же ощущал, как каждое слово рождается в самом сердце, с легкостью пробиваясь наружу.

— Теперь повтори это на своем понятном языке.

— Свидетельствую, что нет иного Бога, кроме Аллаха, и ещё свидетельствую, что Мухаммад — Посланник Аллаха, — подсказал мне дядя Ник.

Я повторил:

— Свидетельствую, что нет иного Бога, кроме Аллаха, и ещё свидетельствую, что Мухаммад — Посланник Аллаха, — и в этот момент меня окатило волной покоя и умиротворения, каких я никогда прежде не испытывал. В груди загорелось тихое пламя - не жар, а устойчивое пульсирование, будто внутри зародилось новое дыхание, которое я не знал, как подвести к слову и не позволить ему сорваться. Я ощутил, как плечи расправляются сами собой, как будто невидимый груз сползает вниз, отпуская меня.

— Добро пожаловать в нашу большую и дружную умму пророка Мухаммада, да благословит его Аллах и да приветствует, — сказал старик, прикоснувшись рукой к своему сердцу.

Следующее, что я помню, это крепкие объятия дяди Ника, полные гордости и радости за меня, будто я совершил нечто невероятное. Их тепло проникало через ткань футболки, через мою кожу до самой глубины, и внутри всё сжалось от неожиданной радости. Я не мог объяснить это, но в тот миг что-то во мне надломилось и изменилось навсегда, до самой моей смерти.

Все-таки я принял ислам. И как же это оказалось непохожим на то, что я себе представлял. Вернее, не представлял вовсе, потому что никогда не думал об этом. Но теперь я часть чего-то большего, того, от чего сердце трепещет от огромной ответственности и одновременно переполняется радостью.

Внутри появилось ясное, спокойное место, которого раньше не было. Я видел перед собой не столько обещания слов, сколько свет, который начинает жить во мне — тихий, уверенный, будто место, куда всегда тянуло, но куда я сам ранее не позволял себе зайти.

Я по-настоящему счастлив.

***

Прямо сейчас мы ехали к дяде Нику. Там меня ждал его подарок по случаю окончания университета и, что важнее, принятия ислама. Он так и не раскрыл, что́ приготовил, лишь туманно намекнул, что сюрприз может мне не понравиться, учитывая мою "безответственность". Клянусь, слово в слово.

Полчаса спустя мы уже стояли у его дома. Навстречу вышла тётя Самия.

— Ассаляму алейкум, — произнесла она с тихой, располагающей улыбкой. — Проходите, я приготовила чай с тортом.

— С тортом? — я многозначительно взглянул на дядю.

Тот лишь пожал плечами:

— Не мог не рассказать ей.

— Мы буквально прыгали от счастья до самого потолка, — добавила тётя Самия, услышав наши слова.

— Дядя Ник тоже? — с сарказмом спросил я, обернувшись к нему.

Тот равнодушно отмахнулся, а тётя со смехом ответила:

— Он был инициатором.

Я усмехнулся.

— Поздравляю с началом нового этапа в жизни и... добро пожаловать в ислам, — далее добавила тётя Самия с каким-то внутренним светом, адресованным не столько мне, сколько её мужу.

В её взгляде читалась не просто любовь женщины, готовой на всё ради любимого мужчины, но и нежность, глубокая привязанность к родному человеку, рядом с которым ей спокойно и хорошо. Именно о таких отношениях я и мечтаю. Все мои прежние попытки даже отдалённо не напоминали этого.

— Спасибо, тётя Самия, — благодарно кивнул я.

Едва переступив порог просторной гостиной, я увидел на диване двух крошечных человечков – Алиму и Алима. Встреча с ними всегда была радостью, возможностью отвлечься и поиграть, поэтому неудивительно, что я всегда задержался с ними больше чем на час.

— Я приготовила яблочный торт, — отозвалась Самия, наливая чай, пока я игрался с Алимом, который мигом умудрился облевать мою футболку. Ох, этот запах детской рвоты. В нос ударил знакомый аромат, и сразу вспомнился Хасан. Алима же держалась как настоящая леди, или, не знаю, как это назвать. Сто́ило мне начать сюсюкать с ней, как она смотрела на меня с таким выражением, будто я полный идиот. Точь-в-точь как её отец порой смотрит на людей.

— Ты сама приготовила торт? — уточнил дядя Ник, словно подслушав мои мысли.

— Ну... не совсем сама...

— А что? — дядя вздёрнул бровь, странно глядя на торт. — Тебе кто-то помогал?

— Да так, — отмахнулась тётя Самия.

— Да так? — вопросительно взглянул на неё дядя.

— Я заказала его, — с глубоким вздохом призналась Самия, словно её величайший секрет был раскрыт. — Теперь доволен?

— Просто странно, что ты... готовишь.

— Хватит меня позорить, Ник, — прошипела она, но, обернувшись ко мне, тут же расплылась в улыбке, будто ничего и не было.

— Могла бы сразу сказать, — пожал плечами дядя, словно его совсем не беспокоил тот факт, что его жена не умеет готовить. Зато вот, двоих детей подарила.

— Я тоже не умею готовить, — признался я. — Макароны с сыром и то всегда подгорают.

— Будем иметь в виду, — рассмеялась тётя Самия.

— Если придём в гости, твои макароны пробовать не будем, — отозвался дядя.

Тётя толкнула его в бок, тихонько говоря, что это невежливо, но так, чтобы я не услышал. Затем, увидев пятно на моей рубашке, оставленное её сыном, она начала его шутливо ругать, а после, взяв малыша на руки, попросила меня пойти попить чаю и насладиться тортом.

Я так и сделал, оставив мать с детьми, которым едва исполнился год. Те успели поговорить со мной на своём непонятном языке, и, кажется, Алим даже обозвал меня.

— Так что ты хотел мне подарить? — в предвкушении спросил я, садясь рядом с дядей за стол и вдыхая ароматный яблочный пирог от тёти Самии.

— Только после того, как мы вместе совершим намаз, — серьезно сказал он, уплетая торт.

Я с аппетитом откусил кусок торта, наслаждаясь его вкусом, но не забывая сверлить дядю задумчивым взглядом, всеми силами пытаясь понять, что же он собирается мне подарить.

После чаепития дядя Ник поцеловал своих спящих детей поочередно, глядя на них с такой любовью и лаской, что я перепроверил, настоящий ли это дядя, у которого обычно выражение лица означает «Не разговаривайте со мной».

Только после нежностей с близнецами мы направились в гостевую ванную, где дядя подробно показал, как правильно совершать омовение. Сперва лицо, затем ополаскивать нос и рот, провести мокрыми руками по волосам, омыть уши, после помыть руки до локтей, а затем и ноги до щиколоток. Я словно выгравировал эти движения и его объяснения в своей памяти, чтобы в точности следовать им.

Далее мы прошли в отдельную комнату – молельную, которая была обставлена так уютно и прекрасно, что я просто замер от восхищения. Книги мягко лежали на полках в углу комнаты, помещение озарялось тёплым светом, а в самом центре стены виднелась надпись на арабском, небольшая и изящная. Я не знал перевода, да и не успел спросить у дяди, так как мы уже стояли, готовясь к молитве.

На мой тихий вопрос о том, как я буду совершать намаз, если не знаю слов, он ответил: «Читай за мной». Так я и сделал. Следовал за ним, повторяя в точности каждое его движение и слово, стоя рядом. Он поднял руки на уровень ушей и произнёс: «Аллаху акбар». Я повторил, хотя мои движения казались неуклюжими и неестественными по сравнению с его, но я не сдавался.

Затем он начал читать вслух, но не так быстро, как это делали в коротких видео, которые я смотрел. Он повторял фразу, я с бешено колотящимся сердцем повторял за ним, и, удостоверившись, что я произнёс её правильно, продолжал читать дальше, пока мы не дошли до конца. Снова произнеся «Аллаху акбар», он совершил полупоклон, касаясь руками коленей. Я повторил. Горло пересохло от волнения. Затем и слова, которые шли следом. Они были сложными и непонятными, и как бы я ни старался в точности повторить их за ним, у меня не получалось.

Далее дядя легко и непринуждённо опустился на колени и совершил земной поклон. И тогда я вдруг осознал смысл всего этого, находясь впервые в земном поклоне перед Богом. Ты совершаешь эти молитвы не потому, что это какая-то обуза для тебя, а потому, что ты нуждаешься в них, чтобы не забывать о Боге и не упускать из виду истинный смысл жизни.

Бог, вернее, Аллах будет правильнее, не нуждается в нас, это мы нуждаемся в Нём, так как именно поминание и восхваление Его имени придаёт нам тот самый смысл жизни, который мы все так отчаянно ищем.