Разукрась воспоминаниями

Аделина

Неделя пролетела как миг, и вот уже началась моя стажировка. Так я назвала эту работу, потому что полноценной работой её сложно назвать. Каждую ночь я, как одержимая, готовилась к уроку искусства, нервничая до испарины на лбу. Но стоило мне увидеть перед собой эту кучку пытливых детских глаз, и тревога отступала. Это же дети. Они говорят, не задумываясь, прощают ошибки мгновенно. Главное — уверенность.

Дети не слушают тех, кто волнуется и дрожит перед ними, или тех, кто пытается прикинуться «своим», заискивая ради расположения. Я выбрала строгость и дисциплину. Опоздал на урок? Изволь стоять в углу под пристальным вниманием всего класса – это часть наказания.

Но некоторые ученики такие очаровательные, что им даже нагрубить боишься. То, как они тихо просят у меня помощи, трогает сердце. Одна из моих любимиц, Джульетта, которая прислушивается к каждому моему слову с восхищением, даже попросила меня позаниматься с ней рисованием после урока, как дополнительное занятие. Сейчас я, конечно, не могла об этом думать, поэтому предложила ей начать со следующего месяца, на что она осталась довольна.

Некоторые же ученики не желали меня и слушать, говоря, что я ничего не знаю и пытаюсь делать вид, что умная. Именно из-за таких я приобрела репутацию самой строгой учительницы. Миссис Фиона, молчаливая (немая) блюстительница порядка, была единственной, кто принял меня в свой круг, потому что знала меня еще когда я училась здесь, когда я бунтовала со всеми, когда я спешила на свой кружок, когда я сидела в классе для наказания.

Многие учителя, которых я знала, давно уволились, а некоторые и вовсе покинули этот мир. За пять лет столько всего изменилось. Нынешние учителя – совсем другие люди, не чета тем, что были раньше.

Но самое неприятное – я задержалась, потому что должно состояться важное собрание, посвященное улучшению школы.

— Я предлагаю снести фонтан и разбить круглые клумбы, чтобы добавить зелени, — заявил учитель труда.

— Это бессмысленно, — отозвалась учительница испанского.

Я про себя называла их «учитель-предмет», так имена легче запоминались. К тому же, напрямую я к ним не обращалась. В школьной иерархии я находилась на самой нижней ступени, поэтому предпочитала молчать.

— Почему это бессмысленно? — тут же вспылил учитель труда. — А вы что можете предложить?

— Прошу успокоиться, — произнесла учительница английского, тихонько постучав пальцами по столу. Она была воплощением леди: кружевное платье, высокий элегантный пучок, царственная осанка и легкие неспешные движения, несмотря на свои сорок лет. — Я понимаю. Все мы на взводе, директриса особенно, но мы должны держать себя в руках. Все мы понимаем, что нам нужны перемены. Снести ли фонтан или построить что-то новое... Раньше нужна была библиотека, но теперь она есть. Мы просто в растерянности, поэтому так остро реагируем.

— Спасибо за разъяснение ситуации, будто мы не в курсе, — буркнул физрук, тот самый, что учил меня, нас всех. Он казался самым адекватным из присутствующих. — Но нам нужны идеи.

Учительница английского, явно жаждавшая блеснуть, бросила на него злобный взгляд, словно он нанёс ей смертельное оскорбление.

Вдруг учительница музыки, склонив голову с той своей кристальной чистотой, которая делала её голос почти музыкальным, произнесла:

— Я предлагаю упразднить молельные комнаты и на их месте организовать музыкальный класс. Пусть у детей будет место для репетиций, для соприкосновения с искусством, для рождения собственных шедевров, для знакомства с гениями музыки.

Сердце рухнуло в бездну. Никто даже шепотом не касался этой темы прежде. Мой план молчания трещал по швам.

В этот миг воздух в зале словно наэлектризовался: уже не просто наполненный скрипом стульев и шелестом бумаг, но каким-то зловещим, предгрозовым гулом. Подняв глаза, я наткнулась на её взгляд, твердый и неумолимый, словно это предложение было личной местью. Волной накатила тревога, смешанная с глухой злостью.

Молельные комнаты – это не просто голые стены; это тихая гавань, где можно остановиться, услышать себя, дать измученному мозгу передышку между штурмами сложных задач, куда можно сбежать после провального выступления или унизительного урока. Место, где теплится надежда, когда все остальное рушится. Куда входишь потерянным и разбитым, а выходишь обновленным и полным сил. Это наш личный оазис, место, где мы ощущаем себя частью чего-то большего.

Мы так отчаянно сражались за них, подняли бунт, рискуя всем, и упустить их сейчас, когда у меня есть шанс все изменить, было бы трусостью и предательством.

Поэтому, не раздумывая ни секунды, я разорвала эту нависшую тишину, не страшась никого в этой комнате, готовая испепелить их взглядом той прежней Лины, взглядом, который заставлял людей съёживаться. Так говорила Ясмина, Закир, и... Алекс.

— Этого не будет, — отрезала я, обводя взглядом притихшую аудиторию. — Молельные комнаты сейчас нужнее всего.

— Только для вас, наверное, — отозвалась Александра Моро, изучающе скользя взглядом по моему хиджабу и просторной одежде, словно я была чужой здесь, с другой планеты, хотя в школе немало девушек с такими же убеждениями, как и у меня.

— Не только. Это даст ощущение толерантности и понимания к любой вере, — отрезала я, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения. — Возможно, я воспринимаю это слишком остро, но я была в первых рядах тех, кто отвоевывал эти комнаты, на грани отчисления. И я не позволю никому лишить нас этого пространства, превратить его во что-то другое. Это место останется для молитвы. Придумайте что-нибудь другое.

Учитель труда с вызывающим видом закинул ногу на ногу, всем своим видом демонстрируя, что моя позиция ему глубоко безразлична. Мне стоило огромных усилий не врезать ему.

Учитель физры чуть заметно кивнул, но взгляд его метался по залу, словно он уже мысленно прокручивал все возможные сценарии разрастающегося конфликта.

Александра тут же возразила, надменно покачав головой:

— Мы прекрасно осведомлены о вашей активной роли в бунте, и это, пожалуй, одна из веских причин, почему я и выдвинула это предложение. Скоро проверка комиссии, и нам меньше всего нужны ненужные разговоры и упоминания о недавних событиях. Мы хотим, чтобы это осталось в прошлом, как досадная ошибка, чтобы комиссия серьезно отнеслась к нашим намерениям.

Я покачала головой, готовая возразить, но тут в разговор вмешалась учительница английского, Камилла Рассел.

— Стоит обдумать это на свежую голову. Завтра я зайду к директрисе и попрошу одобрение на утреннее собрание, — произнесла она деловито, с плохо скрываемым удовольствием от возможности лишний раз выслужиться перед начальством.

— Конечно, стоит, — отрезала Александра. — Я не хочу, чтобы наши ученики думали, что духовное пространство – превыше всего, когда в мире столько вещей, явно более достойных внимания.

Я хотела снова возразить, но тут все разом зашумели, поднимаясь со своих мест. Некоторые устало зевали, словно пришли сюда исключительно для того, чтобы вздремнуть и отдохнуть от уроков. Неужели остальным всё равно? Почему только для меня это так важно? Если бы ребята были здесь, они бы не дали в обиду то, что мы отстояли с таким трудом. Алекс давно бы начал грозить судом, Ясмина тыкала бы пальцем в каждого несогласного, а Маркус пытался бы её успокоить.

О Аллах... Не лиши меня возможности молиться в рабочее время. Пусть все забудут об изменении молельной комнаты. Или дай мне сил справиться с этим.

— Обсудим детали позже, — бросила учительница английского последнему уходящему, и её голос вновь обрёл ту тихую властность, которая не подавляет, а дисциплинирует. Заметив, что я всё ещё сижу на своём месте, уставившись в одну точку, она вдруг обратилась ко мне: — Ты чего тут застряла?

— Пытаюсь понять, как убедить их не трогать молельную. Раньше ведь об этом и речи не шло...

— Потому что наша замечательная... музыкантша, очень любит спорить и доказывать свою правоту, — закатила глаза англичанка. Так. Стоит запомнить её имя. Камиля Рассел. Кажется, она может стать моим союзником.

— Можно ли как-то её переубедить? — с сомнением спросила я.

— Нет, скорее рыбы начнут дышать воздухом, чем она отступит от своей цели. У неё мерзкий характер, — спохватившись, что сказала лишнее, она замолчала и повернулась ко мне. — Забудь всё, что я наговорила.

Схватив свою тетрадь, она вышла из душной комнаты, а я осталась сидеть в одиночестве, погружённая в раздумья. Устало потёрла глаза и бросила взгляд на часы, висевшие на стене. Уже пора домой. Солнце почти скрылось за горизонтом, и намаз я хотела совершить дома, в спокойствии и уюте.

И так же искренне помолиться Всевышнему о разрешении возникшей проблемы.

***

Едва я успела захлопнуть за собой входную дверь, как в телефоне прозвучал азан. Я улыбнулась, довольная тем, что успела вовремя.

Скинув у порога свои черные кеды, я прошла в гостиную, где мама, улыбаясь, читала книгу, а на столе в хрустальной вазе красовался букет дивных цветов.

— Что происходит? Откуда это? — спросила я, подойдя к ней.

Бросив сумку возле дивана, я присела рядом, вопросительно глядя на цветы, словно они могли мне всё рассказать.

— Мам?

— А? — она едва оторвалась от чтения и повернулась ко мне. — Что ты сказала?

— Откуда цветы? Кто-то приходил? Эхсан?

— Нет, — покачала она головой и глубоко задумалась, словно сама не знала ответа на этот вопрос. — Я...

— Не помнишь? — с грустью спросила я.

Похоже, у неё новый приступ. В такие моменты она могла забывать всё на свете, говорить бессвязные вещи, но спустя день или два её память возвращалась, и прежняя мама вновь была со мной.

— Кажется... Тони приходил.

— Правда? — нахмурилась я. — Он мне не звонил. Я думала, он хотя бы предупредит.

Мама поджала губы, будто не могла ответить, потому что не была уверена в своих словах. Я понимающе коснулась её ладони:

— Это нормально, мама. Мы можем узнать об этом позже.

Она улыбнулась. Хоть и грустно, и натянуто, но улыбнулась.

— Пойду намаз совершу и приму душ, — улыбнулась я, ласково убрав прядь волос, упавшую ей на лицо.

— Ужин в холодильнике, — сказала она.

Я кивнула.

Ещё раз взглянув на цветы, я не могла понять, почему они кажутся... такими родными?