Глава 71. Я посадила цветок.
Ясмина
Прошло 4 года со смерти дядя Хасана
Мы сажали новые цветы в наш сад вместе с мамой. Недавно с Маркусом и Микаилом мы накрыли их полиэтиленом, чтобы в ветреную и плохую погоду наши цветы остались целы, потому что за все время я успела их так полюбить.
А еще наш сын Хасан растет буквально на глазах. Он начал ходить месяц назад! Ему исполнился год и три месяца. Рановато, конечно, для таких смелых свершений, но и ходит он пока нетвердо – спотыкается на каждом шагу, будто маленький пьяница. Мама часто шутит, что он вылитый Абдулла в детстве, тоже вечно носом землю пахал, пока не научился держать равновесие. Брат, конечно, яростно отрицает это сравнение, будто помнит свое младенчество.
Мы стали собираться чаще и радостно наблюдать, как Микаил, Абдулла и Закир больше не смотрят на Хасана, как на хрустальную вазу, боясь дотронуться. Летом они устраивают настоящие битвы с водными пистолетами, правда, в основном братья развлекаются между собой. Хасану хватает и часа активных игр, после чего он, изрядно проголодавшись, засыпает, крепко держа мой мизинец, словно я могу уйти от него навсегда.
Мое сердце всегда трепетно сжимается при виде него. В каком бы настроении я ни пребывала, мне всегда хочется быть рядом, учить его новому, спрашивать обо всем на свете, даже если большую часть времени он просто молча слушает. Он мой первенец, моя первая любовь. Я не могла даже представить, как смогу любить других своих детей так же сильно, Ин ша Аллах, когда они появятся. Нет, я не беременна, пока еще рано об этом думать. Просто... я безумно люблю своего сына. Своего Хасана.
— Надо делать более глубокую яму для таких особых цветов, — нежно сказала мама, указывая на один из распустившихся бутонов.
Я улыбнулась в ответ, демонстрируя ей свое понимание.
Украдкой взглянула на нее. Сердце болезненно сжалось от осознания того, как быстро она стареет. Я понимаю, что это неизбежный процесс, но одна лишь мысль о ее уходе вызывала во мне бурю отчаяния. Ее лицо теперь испещрено морщинками, словно тонкой паутиной, но от этого оно не кажется менее прекрасным. Ее глаза все так же светятся энтузиазмом и той любовью к жизни, которую я всегда видела рядом с отцом, или когда она занимается любимым делом – цветами.
Я делаю то же самое. Хоть и не часто пачкаю руки землей, зато с удовольствием рисую цветы, запечатлевая их мимолетное очарование на холсте, и вешаю в нашем доме, как одно из самых теплых воспоминаний. Одна картина висит у кровати, другая — над кухонным столом. Мама часто останавливается у них, оглядывает с восхищением.
Я не стала художницей ради славы. Не поступила в институт, не бросилась в столицу, потому что всегда знала: мой дом — здесь, рядом, в этом саду, в этой тишине. Я хотела быть рядом, пока она жива. Хотела видеть, как она наклоняется к цветам и шепчет им что-то. Я хотела быть матерью, как она. Не карьеристкой, не начальницей, а женщиной, которая знает цену времени. У всех свой путь в жизни, верно? Кто-то хочет работать, это чудесно, а если кто-то хочет уделить время своей семье, это тоже чудесно.
— Так красиво, — выдохнула я, любуясь свежепосаженными темно-фиолетовыми тюльпанами.
— Этот вид тюльпанов называется «Бургунди» – крупные бутоны с изящными, остроконечными лепестками. Видишь? Необычно, правда?
— Я их завтра нарисую, — с энтузиазмом пообещала я, вызвав на лице мамы теплую улыбку.
Вскоре мы закончили с цветами. Закрыли наш небольшой садик, с горделивым видом окидывая взглядом плоды своих трудов, и направились обратно в дом, чтобы вымыть руки и избавиться от земли на фартуках и перчатках.
Вернувшись в домашнее тепло и уют, мы застали на диване спящих Маркуса и Хасана, трогательно прижавшихся друг к другу. Они напоминали людей, которых обещали разлучить, и потому они спят так тесно, словно боятся потерять друг друга. Я улыбнулась, любуясь этой умиротворенной картиной. Мама, освободившись от садовой грязи, лукаво улыбнулась спящим красавцам, надела хиджаб и направилась к выходу, сказав, что пойдет на секунду проведать соседку. Я кивнула в ответ.
Поколебавшись мгновение, я забралась на диван, конечно же, в чистой одежде, чтобы мама не выкинула меня в окно. Осторожно прилегла на противоположный край, рядом с Маркусом, у груди которого безмятежно спал Хасан. Рука Маркуса лежала прямо перед моей головой, и я, боясь разбудить их, аккуратно продвинулась ближе и положила свою ладонь поверх его. Этого мужчину, которого когда-то называла "жутким парнем", – с которым бежала через все поле от разъяренного индюка, к которому ревновала, когда он назвал своего цыпленка Нимсажем, хотя на самом деле, уже после свадьбы, он признался, что это Жасмин наоборот, мое имя. Тогда я осознала, что напросно ревновала его... к себе.
От этих мыслей в памяти всплыла Лина. После того случая я решила больше не звонить ей, не потому что злилась или не хотела мириться, а потому что знала – это бесполезно. Если ей что-то не нравится, она будет стоять на своем до последнего, не изменит решения, и уж тем более ради меня. Мы с ней и правда как враги – только вот о врагах обычно знаешь гораздо больше, чем о Лине.
С Сэм и Эхсан мы практически перестали общаться. Иногда, когда случается что-то из ряда вон выходящее, мы созваниваемся, а так – лишь сухая переписка. Я чувствую, что окончательно отдалилась от них, и от этого мне грустно. Но три месяца назад, когда мы созвонились из-за беременности Эхсан, я, поздравляя ее, мимоходом спросила о Лине. Оказалось, она уехала в Стамбул с мамой, чтобы выучиться на искусствоведа и вернуться преподавать рисование в нашей школе.
Я была рада, что она нашла себе занятие, хоть и вдали от меня. До этого звонка я не выносила даже мысли о Лине, будто ненавидела ее больше жизни, хотя на самом деле все было совсем наоборот. Мне не хотелось любить и дружить с тем, кого я могла потерять. После папы самым близким для меня человеком была Лина. Я боялась, что потеряю и ее, что мне снова станет невыносимо больно, и я струсила, направила на нее неоправданный гнев и страх лишь для того, чтобы оттолкнуть ее и не мучиться догадками, уйдет ли и она. Все это звучит абсурдно, но я никогда не отличалась излишней рассудительностью, да и умной меня назвать сложно, иначе не начала бы все это...
— О чем думаешь? — послышался сонный голос Маркуса прямо над моим ухом, отчего по коже побежали мурашки.
Немного отстранившись, я взглянула ему в лицо, стараясь рассмотреть детали, которые обычно ускользают в повседневной суете. Несколько веснушек на щеках и переносице, светлые, цвета карамели глаза, искрящиеся золотым светом из-за проникающих сквозь занавески солнечных лучей. Теплая, надежная улыбка, которая заставляет мое сердце биться по-другому – нежнее и чувственнее. Спутанные волосы, мягко лежащие на подушке, – несколькими прядями я играла прямо сейчас, игнорируя его вопросительный взгляд.
Заметив мой пристальный осмотр, он спросил:
— Что не так?
— Ничего, — лукаво улыбнулась я, вкладывая в взгляд всю нежность. — Просто... не могу на тебя наглядеться.
Он мягко улыбнулся в ответ, отчего его лицо стало еще более очаровательным.
В этот миг, будто услышав наши тихие слова, проснулся Хасан. Сладко потянувшись, он, словно маленький котенок, пытался прогнать остатки сна, зевая и растерянно оглядываясь вокруг, будто не узнавал знакомую комнату.
— Проснулся, соня? — хихикнула я, начиная его щекотать.
Ему всегда это нравится. Комнату наполнил звонкий детский смех, смешанный с тонким ароматом свежевскопанной земли, а солнечные лучи, проникая сквозь стекло, окрашивали нас в нежное, трепетное золото. Хотелось остановить время, запечатлеть мгновение на пленку фотоаппарата, а лучше – на холст, чтобы в любой момент можно было вновь окунуться в это чувство умиротворения и покоя.
***
Дядя Алекс, как Хасан привык называть его, раз в месяц наведывался к нам, чтобы проведать, да и просто развеяться. Я всегда радовалась его приходу, ведь тогда я могла с легкостью доверить ему моего любимого сыночка и сбежать на прогулку с Маркусом. Не то чтобы мы редко куда-то выбираемся, мама всегда с удовольствием сидела с Хасаном, как и Микаил. Просто Маркус, с видом мудреца, всегда говорил: "Пусть побудет дядей". Меня всегда поражало и умиляло, как они называли друг друга братьями, хоть и не были ими по крови.
К слову, Хасану никак не удавалось выговорить "дядя" правильно, и у него всегда получалось "Ляля Алекс", что неизменно вызывало у его дяди взрыв смеха.
Но сегодня был не такой день. Алекс гостил у нас совсем недавно и, вероятно, сейчас готовился к своей нескончаемой учебе. Возможно, у него началась стажировка.
В любом случае, в нём не было острой необходимости. Мы с Закиром лежали на диване, не в обнимку, конечно, помилуй Всевышний, а по разные стороны, но теперь мы могли выносить присутствие друг друга, не начиная ссору по пустякам. Ему исполнилось шестнадцать, и он словно повзрослел в одночасье – перестал быть прыщом на лице, как я часто думала о нём, неугомонным и отвратительным. Мне же исполнился двадцать один, и я с любовью и гордостью вспоминала о том, чего успела достичь к своим годам. Родила ребенка. Это достойно аплодисментов. Сколько же мучений было с этим маленьким человечком, который сейчас так безмятежно играет с лего, будто всего год и три месяца назад не икал у меня в животе.
Интересно, как бы папа отреагировал на него? Я уверена, он был бы настолько счастлив, что не нашел бы слов, чтобы выразить свои чувства, просто крепко обнял бы нас обоих, заключая в свои родные, теплые объятия.
Я тоскую по нему. Очень сильно. Раньше была боль, а теперь это тоска. Неутолимая и беспощадная. Она сильнее боли, насыщеннее, жесточе, потому что после воспоминаний о нём появляется острое желание вернуться в те времена, когда он был жив, но, осознав, что это невозможно, дыхание сбивается, и хочется забиться в угол.
— Мама? — вырвал меня из тягостных мыслей Хасан.
— Что, родной? — приподнялась я, обращая всё свое внимание на него и мысленно благодаря за то, что не дал окончательно утонуть в этих болезненных воспоминаниях.
— Гав-гав, — сказал он, указывая на фигурки лего.
— Ты сделал собачку? — улыбнулась я, рассматривая непонятную конструкцию из кубиков, которая совсем не напоминала собаку. — Очень хорошо.
— Это не похоже на собаку, — отозвался Закир, лежавший рядом, закинув ногу на ногу и безмятежно смотревший телевизор.
— Тогда помоги ему, умник, — фыркнула я.
— Вы сами напросились, — ответил он, резко встав и подойдя к своему племяннику. — Сейчас мы с тобой сделаем настоящего пса.
— Собачку, — поправила я. — Так звучит более... по-детски.
Закир вздёрнул бровь, словно я произнесла чушь собачью.
— Мы мужчины. Зачем нам по-детски? Будем делать пса! — взревел Закир и, подхватив энтузиазм захлопавшего в ладоши Хасана, начал барабанить пальцами по столу.
Через несколько минут они собрали... нечто неопределенное. Не собачку и даже не пса, а какого-то осьминога с щупальцами.
В тот же момент зазвонил телефон. Кажется, это пицца. Я взяла трубку, но тут же поняла, что у меня нет ни сил, ни желания разговаривать и объяснять курьеру, как к нам добраться. Я протянула телефон Закиру, услышав мужской голос в трубке. Тем более не хотелось вести разговор. Всё-таки правильно поступила, зачем лишний раз разговаривать с курьером-мужчиной, если есть мелкий брат Закир. И нет, я не превращаюсь в интроверта, пока сижу в декрете, просто... хочется меньше контактировать с посторонними людьми.
— Алло, да? — Закир приложил телефон к уху и повторил вопрос, прозвучавший из динамика: — Как дойти сюда?
Я кивнула, чтобы он просто назвал наш адрес.
— Ладно, слушайте... едете вперед, и откроется развилка: направо и налево. Вот вправо можно спуститься вниз, но туда идти не нужно... — он замолчал, когда я нахмурилась, всем своим видом пытаясь донести до него, что стоит просто назвать адрес, и курьер найдет нас по карте. — Вы спустились, да? Тогда вернитесь обратно. Вы же на велике?
Я рассмеялась, глядя на серьезное выражение лица Закира, пока он пытался объяснить дорогу курьеру. Он бросил на меня вопросительный взгляд.
Я быстро выхватила трубку и продиктовала:
— Улица Гроут Маркт, 23. Спасибо, ждем.
— Я мог бы и сам, — пожал он плечами.
— Кто вообще так объясняет дорогу? — покачала я головой, смеясь. — Ты буквально направил его в одну сторону, а потом сказал, чтобы он туда не ехал.
Он отмахнулся от меня и продолжил играть в лего с Хасаном, периодически ругая его за то, что тот не разрешает ему построить Эйфелеву башню. Вскоре нам привезли пиццу: сырную и пепперони. Мы ели, наслаждаясь тягучим сыром и копченостями колбаски, с полной уверенностью в том, что кафешка, из которой мы заказывали, является халяльной. Так и прошел наш день с Закиром и Хасаном. А еще, к счастью, Закир после того дня больше не кричит на меня, не обвиняет во всех бедах. Не знаю, может, это из-за влияния Алекса, ведь они провели вместе почти до самой ночи. Но он не перестает скучать по Лине.
Точно так же, как и я...