Разукрась воспоминаниями

Ясмина

Прошло 5 лет со смерти дядя Хасана

Я беременна. Снова. Это чувство усталости и постоянная одышка скоро сведут меня с ума, а Хасан со своим капризным поведением доведет до истерики. Хотелось придушить кассиршу, которая кидала на меня хмурые взгляды, затем на Хасана, который плакал, потому что я не купила ему шоколадку. Я бы с радостью, лишь бы заткнуть его, но, видите ли, он хочет с фундуком, на который у него аллергия. Говорите, безвыходных ситуаций не существует? Я подтвержу, что всё это ерунда.

Я преподам урок этому ходячему кризису двух лет о недопустимости подобного поведения в общественных местах.

— Хасан, прекрати немедленно, — отчеканила я, прожигая его испепеляющим взглядом, надеясь, что этот балаган вот-вот закончится.

Хвала Аллаху, мы стояли в очереди, и долгожданная свобода уже маячила на горизонте.

— Мам! — пронзительно взвыл Хасан, теребя концы моего шарфа.

Этот мальчишка испытывал моё терпение.

— Я сказала тебе нет, — устало покачала я головой.

Сколько бы я ни пыталась объяснить, он не понимал, да и не собирался. Что ж, дома его ждёт родительский шлепок по попе.

— Не могли бы вы успокоить своего ребёнка? — вдруг произнесла кассирша нагло и бесцеремонно, жуя жвачку

Не моргая, я уставилась на неё, словно она отпустила неуместную шутку.

— Простите, не расслышала, — часто заморгала я, подаваясь вперед и впиваясь взглядом в её глаза. — Если на вас нападёт медведь, вы попросите его не убивать вас?

Девушка растерянно захлопала глазами, наглость тут же испарилась с её лица. Она явно пыталась понять, к чему я клоню.

— Не понимаю...

— Я не могу попросить своего сына прекратить истерику, потому что он как медведь. Не понимает ни слов, ни жалости. Он беспощаден, – прошептала я, сверля её взглядом, заглядывающим в самую душу. Не буквально, конечно.

— Простите, — виновато пробормотала кассирша, быстро пробила покупки и отпустила нас восвояси.

Именно в этот момент, встретившись взглядом с кассиршей, я поняла, что превратилась в ту самую обезумевшую мамашу в декрете.

Выйдя из супермаркета, я бросила на Хасана испепеляющий взгляд, велев ему не идти со мной, потому что он только что меня опозорил. Это подействовало. Видимо, он испугался, что я брошу его здесь.

С благословенным Рамаданам...

Сегодня был последний день поста, после чего мы начинаем праздновать. Потому я и пошла за покупками, ведь у всех свои дела. Маркус вообще на работе, потому что в последнее время с деньгами туго, но и это мы переживём.

Усадив Хасана в машину и пристегнув ремень, я скомандовала Абдулле, нашему водителю:

— Газуй.

Шмыгнув заложенным носом, потому что опять умудрился заболеть, он надавил на газ, и вскоре мы уже стояли у дверей дома моей мамы. Сегодня мы ночуем у неё, поэтому появление соседей на пороге не стало сюрпризом. Она умудрилась подружиться чуть ли не со всем районом. У неё здесь много подруг, разделяющих её любовь к цветам.

— Добро пожаловать, — произнесла я с застывшей вежливой улыбкой. — Как проходит последний день поста?

— Замечательно, — улыбнулась одна из соседок и, заглянув за мою спину, где прятался Хасан, мягко спросила: — А это кто у нас там?

Можно я отвечу? Это избалованный ребёнок, заслуживающий хорошей взбучки.

— Он стесняется, — отшутилась я.

Мы направились в гостиную, где уже собралось немало женщин, готовящих праздничную еду на завтра. Видимо, сегодня очередь моей мамы.

Женщины по очереди собираются в домах друг друга и готовят еду к празднику, и сегодня мама оказалась последней, отсюда и эта суета. Но это была приятная суета, наполненная праздничной атмосферой, шариками и сладостями.

С моим животом я вряд ли смогла бы помочь маме, поэтому обрадовалась, что у нас такая дружная улица и такие отзывчивые соседки. В последний раз поблагодарив всех за участие, я направилась в тихую комнату, чтобы вздремнуть, предварительно спихнув Хасана в руки первой попавшейся женщине, которая ласково ему улыбнулась. Что? Я устала, и эта женщина не собирается навредить моему ребёнку. Так что прямо сейчас я отправляюсь отдыхать.

Я это заслужила.

***

Я очнулась под покровом вечера, и первым, что вернуло меня к реальности, стал голос Хасана:

— Мама, пора есть.

Кажется, пора открывать пост.

Осторожно, насколько позволяла слабость, поднявшись, я глубоко вздохнула и направилась в гостиную. Привычной суеты не было и в помине, лишь одинокая фигура женщины – старушка, сидевшая с мамой на кухне.

Та самая, чьи слова ранили, чье презрение всё еще причиняло мне обиду. С непроницаемым выражением лица я прошла к ближайшему стулу и опустилась на него, чувствуя, как голова пульсирует.

— Как ты себя чувствуешь? — вдруг спросила старушка, обращаясь ко мне.

Я удивленно моргнула, оглядываясь, будто эти слова предназначались кому-то другому. Но ее взгляд был устремлен на меня. Неужели она не узнала? Где же ненависть, оскорбления?

Вблизи она казалась совсем иной, не той карикатурной старухой, какой я ее представляла. Лицо, исчерченное морщинами, но спина прямая, царственная, словно годы не властны над ней. Улыбка тронула губы, придавая ей очарование, особый шарм. Глаза цвета летнего моря сменили гнев на безмятежную голубизну, словно тихий закат. Она выглядела... доброй.

— Хвала Аллаху, хорошо, — встряхнув головой ответила я, заметив мамин странный взгляд, будто она ожидала, что я ее проигнорирую. — А вы как?

— Все тоже отлично, рада тебя видеть с ребенком, ин ша Аллах, и второй будет, — широко улыбнулась она.

Ее словно подменили. Что с ней произошло?

Стараясь скрыть растерянность, чтобы не разрушить хрупкую атмосферу дружелюбия, я натянула вежливую улыбку и не сводила вопросительных глаз с мамы. Вскоре прозвучал азан, возвещая о конце поста. Братья и муж подоспели вовремя, и мы сели ужинать вместе, открывая последний, финальный пост с грустью и радостью в сердце.

Я украдкой поглядывала на старушку, мысленно передавая свое смятение Маркусу, который, казалось, устал за долгий рабочий день. Он нахмурился и пожал плечами, словно не понимал, что происходит, и сам нуждался в объяснениях. Ох. Придется ждать разъяснений от мамы.

Старушка все еще не ушла, и мои планы рушились. Я снова легла в постель, притворившись, что укладываю Хасана. Едва ребенок заснул, дверь тихо отворилась.

На пороге появился Маркус, и сонный Хасан потянулся к нему, приглашая присоединиться к нам. Хоть какое-то проявление разума от этого двухлетнего бунтаря.

Маркус лег рядом, крепко обнял Хасана, шепча "Ш-ш-ш", пока тот окончательно не заснул, а затем посмотрел на меня с немым вопросом: "Можно говорить?"

Я коротко кивнула.

— Ты видела ее? — тут же выпалила я. — Почему она так себя ведет?

— Ты слишком много думаешь о ней, — усмехнулся Маркус. — Может, она просто поняла, что вела себя отвратительно, и решила измениться.

— Не думаю. Ее словно подменили, — пожала я плечами, задумчиво рассматривая уставшее лицо Маркуса.

— У меня есть новости поважнее, — сказал Маркус, зевнув и проглотив остаток фразы.

Я подалась вперед, полная нетерпения.

— Здесь нет подходящей работы для меня. И, кажется, все наши деньги уходят на аренду дома.

— К чему ты клонишь? — нахмурилась я.

— У нас ведь есть готовый, отремонтированный дом, за который не нужно платить и тем более покупать за бешеные деньги.

Я поняла, к чему он клонит.

— Нет, Маркус, — покачала я головой. — Мы не вернемся во Францию.

— Почему нет? — с досадой бросил Маркус, в его голосе прозвучала обида. — Может быть, стоит хотя бы обдумать это? Взвесить все «за» и «против»?

— Во-первых, маме только-только стало лучше, она привыкает к новому месту, к новым людям. Зачем ей эта суета?

— Я не говорю о твоей маме или братьях, — отмахнулся он. — Мы поедем одни. Возьмем Хасана, и всё.

Мне захотелось плакать при одной мысли о лице мамы, когда я скажу ей о переезде. Она не захочет.

— Мы будем скучать по маме.

— Конечно, будем, но мы сможем навещать ее на летние каникулы, на праздники. И потом, скоро родится второй ребенок, и начнется сумасшедший дом с капризным Хасаном и новорожденным. А твоя мама мечтает о тишине и покое, о цветах в саду. Не думаю, что она будет против.

— Не знаю, — пробормотала я в смятении, вспоминая Лину и ее мать. Наши пути неизбежно будут пересекаться, и избежать новых ссор с матерью Лины будет крайне сложно.

— Просто подумай об этом, хорошо? — попросил Маркус, в его глазах читалось нескрываемое желание вернуться.

Он взял мою ладонь в свою и нежно поцеловал запястье, словно пытаясь унять мои тревоги одним прикосновением. На мгновение сомнения отступили, но где-то в глубине души я противилась переезду, вернее, возвращению в то место, где все началось.

После этого тягостного разговора мы оба заснули, крепко прижав Хасана к себе, словно боялись, что он убежит кушать то, что ему не положено.

Мне приснилось, как я встречаю Лину после возвращения во Францию. Она смотрит на меня холодно, с презрением, как на чужую, как на предательницу. И я разрыдалась прямо там, на улице, проснувшись в холодном поту, с мокрыми от слез щеками.

Я не хотела переезжать...

Осторожно присев на край кровати, я протерла глаза, пытаясь сфокусировать взгляд, понять, где я. Все еще здесь, в полумраке спальни, рядом со спящими Маркусом и Хасаном, которые храпели, словно два медвежонка в берлоге.

Завтра нас ждет суетливый праздничный день, Ид аль-Фитр, окончание Рамадана. А сейчас царила звенящая тишина, лишь стрелки часов показывали два часа ночи. Мама сидела на кухне и пила чай.

— Что ты тут делаешь в такое время? Почему не спишь? — спросила я, присев напротив нее.

— Не спится, — выдохнула она с грустью, в ее голосе звучала неприкрытая тоска.

— Что-то случилось? — тут же встревожилась я.

— Именно в такие семейные моменты я особенно остро чувствую, как сильно нам не хватает Хасана, — начала она, глядя в одну точку. — Вспоминаю нашу первую встречу, нашу свадьбу, рождение нашего первенца... И не могу уснуть.

— Я тоже очень по нему скучаю, — ком подступил к горлу, и мой голос предательски дрогнул. — Я бы отдала все на свете, чтобы он был жив, чтобы хоть раз обнял моего сына.

— Он был бы счастлив, — с грустной улыбкой прошептала мама.

Ночная тишина не давила, а напротив, позволяла воспоминаниям и тоске растворяться, не оставляя рубцов на сердце.

— Знаешь, о чем я жалею? — вдруг спросила мама.

Я отрицательно покачала головой.

— Я жалею, что так немилосердно отнеслась к Марии. Я должна была проявить сострадание, успокоить ее, попытаться понять.

Я нахмурилась, не понимая, почему она вдруг изменила свое мнение.

— Но ты же помнишь, какие ужасные вещи она говорила про папу?

— Она была больна, — тихо ответила мама.

— Это не оправдывает ее, — возразила я.

Мама тяжело вздохнула, задумчиво уставившись на меня, словно пыталась прочитать мои мысли, понять причину моей резкой реакции.

— Ты видела сегодня нашу соседку, ту старушку?

— Да, я как раз хотела спросить, почему она вдруг стала такой... другой.

— Потому что она страдает болезнью Альцгеймера. Она такая же, как и твоя тетя Мария. Все это время она обижала тебя не из-за личной неприязни, а потому что в своем помраченном сознании принимала тебя за свою дочь, которая бросила ее, оставила в одиночестве...

Я удивленно заморгала, бросив на маму растерянный взгляд. Я и представить себе не могла, что причина кроется именно в этом.

— Но она...

— Я думаю, что Аллах направил ее к нам, чтобы показать, насколько мы были несправедливы по отношению к больной женщине.

Тяжело сглотнув, я едва сдержалась, чтобы не расплакаться, потому что все это казалось таким трагичным и в то же время исполненным глубокого смысла. Я представляю, как папа злился бы на нас за то, как мы все испортили.

— Когда я приглашала других соседок на праздник, я решила зайти и к ней, но перед этим сорвала в саду несколько ее любимых цветов, — с грустной улыбкой рассказала мама. — Сначала она встретила меня враждебно, но, увидев цветы, которые она так любила в молодости, отбросила всю свою злобу, забыла обо всем плохом. Может быть, если бы мы проявили больше понимания к Марии, все сложилось бы иначе? Тогда моя молочная дочь, моя Лина, осталась бы с нами...

Сказав это, она заплакала, закрыв лицо ладонями, словно не в силах вынести этот груз вины. Я тут же подошла к ней и обняла, потому что в тот момент мне это было нужно даже больше, чем ей. Теперь я понимала, какую ужасную ошибку совершила. Я так хочу извиниться перед Линой, перед ее матерью, положить конец этой бессмысленной войне.

И в этот момент я приняла решение.

Мы переезжаем во Францию.