Разукрась воспоминаниями

Предупреждаю, что глава очень объемная. Почти на 5К слов, хотя обычно едва дотягивало до 2К. Можно смело разделить при чтении, если у вас есть более важные дела)

Ясмина

Прошло 3 года со смерти дядя Хасана

Как же тяжело быть беременной. Я не понимаю, как моя мама выносила целых 4 ребенка и умудрилась накормить молоком свою племянницу. Во время беременности я считала ее своей супергероиней. Да и вообще любую женщину, которая сумела родить и при этом выжить.

Я не представляла, как буду рожать, потому что даже беременность проходит у меня тяжело. Мама сказала, что это в первый раз так, а дальше будет легче, но я почему-то сомневаюсь.

Главным мучением была дикая усталость. Едва успевала подумать о завтраке, как уже задыхалась и, обессиленная, возвращалась в комнату, чтобы забыться в многочасовом сне. А еще эти бесконечные проверки, визиты к врачам, тошнотворный запах спирта и лекарств, преследовавший меня повсюду. Но хуже всего – невозможность спать на спине или животе. Огромный живот давил, и казалось, что все внутренние органы протестуют от напряжения, стоит лишь нарушить негласное правило.

Но все это меркло, когда перед сном я чувствовала, как малыш толкается ножкой, а иногда даже икает. Это было что-то совершенно новое, невообразимое, непередаваемое. Эмоции били через край. Вчера я сидела и плакала от счастья, от осознания, что стану матерью, что Аллах благословил нас, женщин, этой великой миссией. Не всех, к сожалению, но ведь в мире столько сирот, которым можно подарить любовь, заботу, дом – и почувствовать себя настоящей матерью.

Еще мне было безумно жаль Маркуса... Я срывалась на нём, хоть он и молча все выносил, понимая моё состояние, но после каждой нашей ссоры я чувствовала себя скотиной и долго плакала.

Через два месяца мой ребенок родился, и все мои страхи, вся усталость как рукой сняло. Он был таким маленьким, таким совершенным, с крошечными пальчиками и пухлыми щечками, что хотелось его целовать бесконечно. Запах его кожи, тепло его тела – это было нечто непередаваемое, хотелось вздыхать и наслаждаться этим чувством. Все эти месяцы беременности, все мучения забылись в одно мгновение, как только я увидела его личико.

Ухаживать за ним оказалось на удивление легко. Да, бессонные ночи, неожиданные срыгивания, грязные подгузники, лишний вес из-за грудного вскармливания – все это было кошмаром. Но даже в самые трудные моменты я чувствовала такую всепоглощающую любовь и нежность к этому маленькому человечку, что все остальное казалось неважным. Он стал моим светом, моей радостью.

Конечно, не обошлось без депрессивных эпизодов и истерик. Гормоны бушевали, усталость накапливалась, и порой я чувствовала себя совершенно беспомощной. Но даже тогда я знала, что не одна. Рядом были мои близкие, готовые взять на себя любую ответственность, если мне срочно нужен был отдых. Маркус буквально не отходил от меня ни в больнице, ни дома. Я так благодарна, что он был рядом, поддерживал меня и заботился о ребенке не хуже, чем я сама. Мама же сияла от счастья, глядя на своего внука и заботясь о нём. Братья – Микаил, Абдулла, Закир – относились к малышу так, словно он был хрустальной вазой. Они даже не решались взять его на руки, боясь причинить вред.

Я любила быть матерью. Любила кормить его грудью, чувствуя его тепло и безграничное доверие. Любила укачивать его перед сном, напевая колыбельные, которые когда-то пела мне моя мама. Каждый день с ним был новым открытием, новым чудом. И я была бесконечно благодарна Всевышнему за то, что он подарил мне это великое счастье – быть матерью.

Кстати, после родов меня засыпали поздравлениями. Сэм и Эхсан позвонили по видеосвязи и долго рассматривали малыша. В воздухе чувствовалось напряжение, потому что я избегала любых разговоров об Аделине, и они это понимали, поэтому и не упоминали ее.

Разговор вышел коротким, мы быстро попрощались и разошлись. Я облегченно вздохнула. С каждым годом я чувствовала, как отдаляюсь от них. В первые месяцы переезда мы писали друг другу почти каждый день. Помню, в день свадьбы они уговорили Закира поставить на пустые стулья рядом со мной телефоны, чтобы наблюдать за всем происходящим и быть рядом со мной. Впрочем, ничего интересного они так и не увидели, кроме людей, поглощающих еду. Ха.

Но теперь напряжение нарастало с каждой минутой, и мне было безумно грустно от осознания, что наши пути расходятся все дальше и дальше.

Тяжело вздохнув, я включила переднюю камеру телефона, чтобы привести себя в порядок. В отражении на меня смотрела мать, будто, восьмерых детей, а не одного. Растрепанные волосы собраны в небрежный пучок, лицо, опухшее от отеков, темные круги под глазами, искусанные губы, сухая, словно пергамент, кожа. Я испытывала отвращение к своему виду. Кажется, Маркус соврал, когда вчера назвал меня самой красивой женщиной на планете.

Я поднялась и почти на цыпочках направилась в нашу спальню, стараясь не издать ни звука. Тихо приоткрыв дверь, я замерла, очарованная милейшей картиной в своей жизни. Маркус лежал рядом с нашим новорожденным сыном, покачивая его в детской люльке. Он уснул, но рука его продолжала двигаться в такт укачиванию.

Широкая улыбка расцвела на моем лице, тяжесть и усталость испарились в мгновение ока. Это было так трогательно, что мне захотелось присоединиться к ним, обнять и уснуть рядом.

Но я знала, что если так сделаю, то разбужу их обоих, поэтому направилась на кухню, чтобы сделать себе второй за день кофе и окончательно проснуться. В воздухе витал пьянящий аромат орхидей, принесенных мамой вчера из нашего сада. Ее любимые цветы. Помню, папа шутил, что трогать ее орхидеи – верная смерть, и как однажды чуть не поплатился, случайно сжег корни слишком насыщенным удобрением.

Я тихо засмеялась, и этот звук показался оглушительным в тишине комнаты. Воспоминания о папе, о его трепетном отношении к маме, о его неизменном юморе, вызвали у меня слезы. Я смеялась и плакала одновременно, переполненная гордостью за такого отца и безудержной тоской по нему. Нет его вечных шуток, нет теплой улыбки, нет нежных поцелуев...

Я закрыла лицо руками, чувствуя, как грудь разрывает от рыданий. Стоя посреди кухни, в окружении благоухающих орхидей, я плакала, ощущая неутолимую тоску.

— Эй, что случилось? — встревоженный голос Маркуса нарушил тишину. Он появился из спальни.

От его вида меня накрыло с новой силой, и я, не стесняясь, разразилась рыданиями, закрывая лицо руками. В следующее мгновение я почувствовала, как его руки нежно обняли меня, даря тепло и поддержку, в которой я так отчаянно нуждалась.

— Эй, эй, эй, — прошептал Маркус, отводя мои руки от лица, чтобы заглянуть в глаза. — Что не так?

— Я... — всхлипнула я, шмыгнув носом. — Я скучаю по папе.

Он грустно улыбнулся, словно разделяя мою боль и тоску. Без слов он вновь заключил меня в объятия. Я чувствовала, что ему это нужно не меньше, чем мне.

— Давай умоемся и совершим намаз, а потом прочитаем дуа за него, хорошо? — улыбнулся он, пытаясь приободрить меня.

— Уже время намаза? — спросила я, вытирая слезы и пытаясь привести себя в порядок.

Маркус нежно погладил меня по спине и направил в ванную, смывать с лица слезы. Он держался рядом, спрашивая об очевидных вещах, чтобы я снова не начала плакать, ведь вчера ночью я выплакала целое море. Наверное, не полезно так много плакать.

Мы вместе умылись, сначала лицо, смывая остатки слез, затем руки и ноги до щиколоток, после чего направились в спальню, чтобы совершить намаз. Да, я уже совершала молитвы, прошло больше месяца после рождения сына.

Я встала позади своего мужа, готовясь услышать его такбир, слова "Аллаху Акбар", начинающие молитву. Я вознесла руки и соединила их у груди, читая "Аль-Фатиху".

После завершения намаза я прильнула к мужу, положила голову на его плечо и задумалась. Как бы папа отреагировал на моего маленького сына? Он даже не успел увидеть мою свадьбу, что уж говорить о ребенке.

Я попросила для него прощение, вознесла мольбу к Аллаху, зная, что Он всегда слышит меня. Особенно мольбы детей за своих родителей и наоборот. Тогда я осознала, что нужно ценить то, что ты еще не потерял – своего отца, свою мать. Но если даже потерял, необходимо неустанно делать дуа за них, потому что именно сейчас, в роли матери, я осознала, как сложно растить и воспитывать ребенка.

Внезапный стук в дверь разбудил нашего малыша. Я укоризненно покачала головой и, едва не споткнувшись о длинный подол химара, отправилась успокаивать ребенка своим теплым молоком.

Маркус пошел узнать, кто потревожил наш покой. Закир сегодня не планировал визита, а мама никогда не стала бы стучать так настойчиво. Микаил же всегда приходит в компании Абдуллы, и предупреждает, словно боится оставаться наедине с ребенком.

Вдруг раздались ликующие голоса, полные неподдельного счастья, словно явился тот, кто способен развеять хмурость, поселившуюся на лице Маркуса в последнее время. Он тоже изнервничался из-за работы и забот о ребенке. Когда-то, в школьные годы, я и представить себе не могла такую семейную жизнь с ним. А уж тем более этого крошечного человечка, который, едва открыв глаза, смотрит на меня так, словно я – самое удивительное, что он когда-либо видел. Впрочем, так оно и есть.

— Ясмина! — вдруг позвал меня Маркус.

Я шикнула, закатив глаза, ведь малыш почти заснул. Но, кажется, он не отреагировал на шум, поэтому я оставила его досыпать и пошла выяснить, кто нарушает тишину.

— Ты с ума сошел?

— Ты покрылась? — спросил он, будто не слыша моего недовольства. Не дожидаясь ответа, окинул меня взглядом, кивнул самому себе и с предвкушением спросил: — Угадай с трех попыток, кто к нам пожаловал?

Я нахмурилась, злость мгновенно сменилась любопытством. Как же давно я не чувствовала себя детективом, словно Шерлок Холмс... Мой разум жадно искал разгадку. Вдруг вспыхнула надежда, что это... Аделина. Не может быть. Если она и правда пришла, чтобы помириться, как мне реагировать? Принять ее извинения? Извиниться самой? Обняться? Или просто кивнуть друг другу? Как мы общались беззаботно раньше? Теперь это казалось невозможным, особенно после трехлетней разлуки. Но... В любом случае я буду рада ее видеть.

— Я... не знаю... — прошептала я, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Сдаешься? — вздернул он бровь.

Он почему-то был счастлив, даже слишком для визита Аделины, хотя, учитывая, как он твердит, что я должна простить свою молочную сестру, это объяснимо.

— Да пригласи уже, — скрестила я руки на груди, кивнув головой в сторону двери. — Там ветрище. Наш гость замерзнет.

— Не замерзнет, — покачал головой Маркус, не в силах сдержать широкую улыбку, словно сегодня самый счастливый день за последнюю неделю.

Заметив мою реакцию, он направился к двери, удостоверился, что я наблюдаю, и распахнул ее, являя мне не менее счастливого Алекса...

Стоп. Алекс? Что он здесь делает? Я думала, ему нельзя покидать Бельгию или что-то в этом роде. Я точно не знаю.

— Ничего себе, — прошептала я, разглядывая его.

Изменился, но не так сильно, как я ожидала. Он набрал немало массы, но это не лишний вес, а словно он не вылезал из спортзала. Я даже помню, как он сломал палец там, и Маркус рассказывал об этом. Волосы стали длиннее, но спереди коротко стрижены. В светло-зеленых глазах, глубоко посаженных, читалась усталость и напряжение. Движения остались прежними – уверенными и беззаботными, словно все вокруг – лишь яркая, смешная шутка. Хотя его деловитый костюм жалко пытался доказать обратное.

— Спасибо, что подумала обо мне, а то я и правда замерз, пока мой лучший друг подогревал твой интерес, — усмехнулся он, входя в дом.

Маркус следил за каждым его движением, пытаясь помочь чем сможет.

— Ну правда, что ты тут делаешь? — удивилась я, только сейчас перестав отмечать его изменения.

— Я приехал увидеть своего племянника, — фыркнул он, словно я нанесла ему оскорбление. — Где этот комочек счастья? Он такой же маленький, как на фотках?

— Он спит, — ответил за меня Маркус, и в тот же миг раздался детский плач, после чего Маркус не менее радостно добавил: — Уже не спит.

— Наверное, вы его разбудили, — покачала я головой, но более гостеприимно добавила: — Проходите, не стойте. На кухне есть еда и питье, если Алекс голоден.

— Постойте, — вдруг остановил меня Алекс на полпути к спальне. — Что это я вижу?

— Что? — прошептал Маркус, глядя по сторонам и пытаясь понять смысл его слов.

Алекс же посмотрел на кухню, потом на меня и шутливо добавил:

— Сейчас ты вела себя гостеприимно и вежливо? Со мной? Я думал, ты меня выгонишь.

— Тебе повезло, что ребенок должен был проснуться, — шутливо ответила я. — Кстати, разве ты не должен быть в Бельгии? Мне казалось, тебе нельзя покидать пределы страны.

— Оказывается, мне можно куда угодно, кроме Франции. Месяц назад мой дядя спросил, почему я не навещаю своего лучшего друга, и в ответ услышал, что мой запрет распространяется только на Францию.

— А Нидерланды – это, как ты понимаешь, не Франция, — подмигнул Маркус, явно ликуя от этой новости.

— Да ты просто гений стратегической мысли, — отозвался Алекс со смехом.

Я знала, как он скучает по Алексу, потому что те буквально росли вместе, даже, кажется, любили одну и ту же девушку в детстве и сидели в горшках по соседству в детском садике. В любом случае, он был счастлив, поэтому и я тоже.

Я чувствовала, будто частичка прежней жизни ворвалась к нам, напоминая о тех беззаботных деньках.

***

Час спустя я заварила ароматный чай с лепестками роз из собственного сада, наслаждаясь пьянящим благоуханием. Маркус что-то оживленно рассказывал Алексу, который, в свою очередь, пытался увлечь игрой малыша.

— Только осторожно, — предупредила я, обращаясь к Алексу. — Неправильно возьмешь – ненароком свернешь ему шею.

Алекс замер на полпути к своей цели и, аккуратно опустив ребенка обратно, наградил меня закатывающимся взглядом.

— Да я пошутила, — фыркнула я. — Маркус тебе поможет.

— Поднимать его вместе с шеей, — просто сказал тот.

— Легко сказать, а я даже не понимаю, как его удержать, чтобы он не завалился набок, — цокнул Алекс, отказавшись от попыток поднять малыша.

— Да просто бери и поднимай, — безапелляционно заявил Маркус.

— Сказал же, не могу, — огрызнулся Алекс.

Оба одновременно закатили глаза. Их отношения сейчас напоминали те, школьные годы. Никаких нежностей или радостей, лишь та самая братская связь, которую не сразу разглядишь за колкими подшучиваниями и притворным соперничеством.

— Так как вы его назвали? — спросил Алекс, с интересом разглядывая танцующие в стеклянном чайнике лепестки.

— Ты что, так и не рассказал ему? — повернулась я к Маркусу.

Тот лишь пожал плечами.

— Мы немного повздорили, и я решил сохранить интригу.

— Он сказал, что откроет эту великую тайну, только если я лично приеду к ним. Жестоко, правда? — с притворным возмущением покачал головой Алекс.

Я усмехнулась и уже приготовилась поделиться именем нашего малыша, как вдруг в дверь постучались.

— Кажется, это Закир, — поспешно встал Маркус. — Я ему сказал, что ты в гостях.

— Ох, я так скучал по этому мелкому сорванцу, — с теплотой произнес Алекс, глядя в сторону двери.

Маркус пошел открывать.

— Кстати, насчет дяди Хасана... — Алекс поджал губы, повернувшись ко мне. — Мне жаль, что так вышло.

В груди болезненно кольнуло. Мне даже показалось, что Алекс винит меня в том, что я поссорилась с Аделиной в тот переломный момент.

— На все воля Всевышнего, — вздохнула я. — Мне тоже жаль, что так вышло и с твоим отцом.

Он лишь опустил глаза в пол, но я успела заметить, как в его глазах сверкнуло равнодушие. Будто напоминание о смерти отца не приносило ему боли и страдания. Наши печали так похожи и одновременно так отличаются...

В этот момент на пороге появился Закир, весь сияющий. Алекс тут же торжественно встал, раскрывая руки для объятий, пока тот стоял у двери с радостной физиономией.

Только когда я рассмотрела Закира, поняла, что его лицо разукрашено. Фиолетовый синяк под глазом, разбитые губы. Он что, снова подрался в школе?

Он по-прежнему оценивающе оглядывал Алекса, словно они определяли подлинность встречи, но пока воздерживались от объятий.

— О Боже мой, что с твоим лицом? — с ужасом спросил Алекс, подходя к нему ближе.

— Не обращай внимания, — отмахнулся тот, пока я цокала в стороне. — У крутых парней всегда так.

— Даже не знаю, — протянул Алекс с сомнением, затем лукаво подмигнул. — У меня вроде все в порядке.

Закир коротко хохотнул и буквально влетел в Алекса, заключив его в объятия, будто боялся потерять его навсегда. Тот лишь засмеялся, чуть удивившись его открытости, но обнял не менее крепко, чем брат.

— Прозвучит по-девчачьи, но я по тебе скучал, даже по твоим тупым шуткам.

— И я по тебе, даже по твоим девичьим фразам, — усмехнулся Алекс, сжимая Закира в объятиях, как своего маленького младшего брата.

Отстранившись, они обменялись теплыми улыбками и молча соприкоснулись кулаками, словно читали мысли друг друга.

— А ты весь такой нарядный, — оглядел его Закир, отметив безупречно выглаженный темно-синий костюм с пиджаком.

— Как-никак, будущий адвокат, — фыркнул Алекс и, подмигнув, добавил: — Если понадобится защита в суде, звони.

— Да ладно, просто надеялся Лину здесь увидеть. Но, увы... — Закир толкнул Алекса плечом, внимательно следя за его реакцией.

Воцарилась гробовая тишина. Даже лицо Алекса изменилось, и вместо шутливого ответа он лишь неловко прокашлялся, пока мы все стояли, не зная, как реагировать.

— За это мы должны благодарить Ясмину, не так ли? — этот идиот ткнул пальцем в мою сторону.

— Закир, — предостерегающе произнесла я, безмолвно умоляя его замолчать. — Хватит.

— А что я не так сказал? Всё как есть, — закатил он глаза. — Мы все здесь собрались, пока она там одна. Это несправедливо. Но никто об этом не думает.

— Сейчас не время об этом, — отозвался Маркус, сверля шурина недобрым взглядом.

— Она всегда такая эгоистка. Поссорилась с Линой и сразу думать начала только о себе, оборвала все контакты, не подумав, как это отразится на нас, – выпалил Закир, словно плотину прорвало, и все, что копилось в нем, выплеснулось наружу.

Откровенно говоря, мне хотелось вышвырнуть его в окно, чтобы он перестал вести себя как зарвавшийся подросток и провоцировать меня на ровном месте. Невозможно быть таким придурком. Даже я не умела настолько раздражать окружающих. Одно его присутствие вызывало во мне бурю злости, но в то же время я понимала, почему он меня ненавидит. Словно я стала причиной их разрыва с Линой.

— То есть во всем виновата я?

Глаза обожгло слезами, и даже мои слова, которые стали точной копией маминых, не смогли меня остановить. Не удивлюсь, если следующей фразой будет: "Вот умру, тогда узнаете..."

— Эй, полегче, – Алекс шутливо подтолкнул Закира, словно пытаясь заглушить внезапно разгоревшуюся бурю. Но Закир даже не дрогнул, устремив на меня взгляд, полный непоколебимой враждебности, в которой, однако, мерцала виноватая искра.

— Зачем ты сейчас об этом? — с укоризной проговорил Маркус, наблюдавший за нами.

— Вот всегда так. Вечно я виноват.

— А кто же тогда? — язвительно парировала я, стремясь задеть его за живое. — Не ты ли всегда доводишь маму до истерики своими выходками в школе? О ней ты не думаешь, пока ведешь себя как придурок.

— Больше нечего сказать, да? Всегда одно и то же. И не нужно на меня так смотреть. Я потерял сестру из-за твоей обиды, а виноватым выставляют меня, — фыркнул он и демонстративно рухнул на диван, словно ничего не произошло.

Вернее, он демонстративно игнорировал меня, что действовало на нервы еще сильнее. Даже его дыхание, казалось, было пропитано неприязнью.

— Я злюсь на неё, потому что она поддержала свою мать. Поддержала её слова о моём и твоём отце. О том, что он плохой человек. Поэтому я и отношусь к ней как к врагу, — ровно произнесла я, чувствуя, как дыхание становится поверхностным, а где-то в глубине зарождается подступающая истерика.

— В том-то и дело, что Лина поддержала больную мать, а не её слова, — закатил глаза Закир. — А тебе лишь бы блеснуть обидой.

Маркус оказался рядом мгновенно, словно безмолвно умоляя меня не говорить ни слова, и повернулся лицом к Закиру.

— Эй, прекрати вести себя как козёл.

Тот лишь пожал плечами, хотя я видела, как он сам переживает, но злость на него была сильнее жалости.

— Тебе стоит думать, прежде чем открывать рот, — прошептала я дрожащим голосом.

В тот же миг заплакал ребенок, находившийся на диване, будто почувствовав, как сгустилась атмосфера в комнате. Я хотела успокоить его, взять на руки, но не могла сдвинуться с места, всё еще надеясь, что брат признает свою вину и возьмет слова обратно.

В итоге ребенка успокоил Алекс, испуганно, но уверенно взяв его на руки и странно улыбаясь, будто видел таких крох впервые в жизни. Это на миг отвлекло меня, и я просто опустилась на диван, пытаясь унять бушующий ураган эмоций.

— Эм... кто будет чай? — робко спросил Маркус, бросая на нас оценивающие взгляды.

Сдувшись, словно проколотый воздушный шарик, на диване сидел Закир, а я — как можно дальше от него, чтобы не взорваться от переполнявших меня чувств. Алекс, покачивая на руках ребенка, мерно вышагивал из угла в угол, казалось, напрочь позабыв о нашей недавней яростной перепалке.

Минут через десять напряжение немного спало, и Маркус с Алексом вели непринужденную беседу о повседневных вещах, исподтишка наблюдая за нами, словно опасались, что мы набросимся друг на друга, как только они отвернутся.

— ...и я смотрю на этих двух придурков и думаю, не стоит ли преподать им урок.

— Не может быть, — покачал головой Маркус, слушая рассказ Алекса, на руках которого мирно посапывал мой малыш. — Не говори, что смог уложить их без моего фирменного приема?

— Смог, — рассмеялся Алекс. — Теперь я могу и с тобой посоревноваться.

— Давай проверим, — воодушевленно добавил Закир, внезапно присоединяясь к разговору. — Ставлю десятку на Алекса, потому что Маркус в последнее время умело укладывает только своего ребеночка.

Алекс рассмеялся, свободной рукой потрепав Закира по волосам, как мальчишку, что тому явно не понравилось, но он смолчал. Маркус, не менее счастливый беззаботной атмосфере в комнате, украдкой смотрел в мою сторону, будто призывая присоединится к непринужденности.

— У вас в школе тоже есть такие популярные парни, возомнившие себя королями? — спросил Алекс.

— Да, типа того, — закатил глаза брат. — Они всех достают.

— Очевидно, и тебя тоже. Ты не думал дать отпор?

Закир одарил Алекса таким взглядом, словно тот нанёс ему личное оскорбление, после чего фыркнул:

— Конечно, я даю отпор, но они всё равно донимают, а потом виноватым выставляют меня.

— Понимаю, — понимающе кивнул Алекс, глядя на Закира как-то по-ностальгически.

— Мы с Алексом всегда воевали с Саймоном, — напомнил Маркус об этом отморозке.

— Это сложно назвать войной, — фыркнул в ответ Алекс, затем, через секунду, хитро подтолкнув Закира и глядя с каким-то внезапным энтузиазмом, добавил: — А девушка, которая нравится, у тебя есть?

Закир посмотрел на него взглядом "Отвали".

— Значит, есть? — не унимался Алекс.

— Я понял. Ты хочешь узнать, забыл ли я твою сестру? Нет, я не изменяю ей. Мы с Джейн созданы друг для друга.

— Боже, прекрати так говорить, — сморщился Алекс.

— Я серьёзен, — кивнул Закир.

— Чувак, она моя сестра, — простонал Алекс.

Закир фыркнул, будто Алекс отпустил невероятно смешную шутку. Во мне зашевелилось подспудное желание стереть самодовольную улыбку с его лица и хоть немного подпортить ему настроение, как он сделал это всего пятнадцать минут назад.

— Лейла из вашего класса с этим бы поспорила, — неожиданно для самой себя выпалила я.

— Эй, тебя никто не спрашивал, — взревел Закир. — Мы с ней просто друзья.

— Как я знаю, между мужчиной и женщиной не бывает дружбы... — автоматически начал Алекс, но не успел закончить свою фразу, как резко замолчал, будто вспомнил о чём-то, чего долго старался избегать.

— Тоже самое говорю, — согласно кивнул Маркус, не заметив изменений в Алексе.

Встряхнув головой, словно ничего не произошло, Алекс спросил у Закира:

— Ты сейчас хоть общаешься с Джейн?

— Ну... — протянул Закир с явной неохотой. — Нет.

— Ты так ответил, потому что боишься, что я запрещу вам переписываться?

Закир подозрительно прищурился, будто оценивая, можно ли ему доверять.

— Да, именно поэтому. Но ты же не запретишь, да?

— Я запрещу, — покачал головой Алекс в шутливом тоне, заставив Закира чуть растерянно толкнуть его плечом. Но Алекс, глубоко задумавшись, вдруг тихо попросил: — Можно мне написать ей?

— Не-а, чувак, — замотал головой Закир.

— Почему это? — возмутился Алекс.

— Она заблокирует меня к чертям.

— Что... в смысле? — тихо спросил Алекс, в голосе прозвучала неприкрытая грусть.

— Да она тебя ненавидит больше Гитлера. Я в жизни не видел такой лютой ненависти.

— Да ты мастер поддержки, Закир, — вставил Маркус, заметив, как потух взгляд Алекса, как плечи его поникли. Он выглядел раздавленным и опечаленным.

— Прости, но... так и есть, — Закир поджал губы и посмотрел на него с какой-то таинственной грустью, словно телепатически передавая свое сожаление. — Может, ей просто нужно время.

— Ладно, — сухо ответил Алекс, с натянутой улыбкой глядя на спящего ребенка, который тут же, словно почувствовав на себе взгляд, открыл глаза.

— Ой, он проснулся. Что мне делать? — почти в панике прошептал Алекс, глядя на малыша не с улыбкой, а с каким-то суеверным ужасом, словно боялся, что любое движение станет фатальной ошибкой.

Я едва заметно улыбнулась и шагнула вперед, чтобы принять сына в свои руки. Алекс бережно передал мне его и благодарно взглянул.

— Так как вы его назвали? — вдруг спросил он, нарушая тишину.

Я тепло улыбнулась, переглянувшись с Маркусом, и произнесла:

— Хасан.

***

Вечером того же дня, убаюкивая сына в тишине нашей комнаты, где потолок светился теплым янтарем от лампы, я слушала, как Маркус медленно перечитывает аяты из Корана. Его голос, мягкий и ровный, укрывал дом от тревоги; в это время моя голова продолжала вращаться в круге мыслей, как карусель без выхода.

Слова Закира эхом отзывались в моей памяти, возвращая меня к боли и размышлениям об эгоизме, о том, как часто я пропускаю чьи-то чувства ради собственной правоты. В груди разливалась острая тоска, тяжёлые волны которой поднимали и опускали дыхание. Я вдруг почувствовала, как внутри всё сжалось тяжестью, и во мне закипела тоска по возможному избавлению.

И тут нестерпимо захотелось позвонить ей — Лине. Не просто поговорить, а выплакать всю боль и обиду, пока телефон согревается её голосом, а лучше — просто обнять её и не отпускать, хотя это кажется невозможным. Я знала, что разговор не будет лёгким, но думать о том, как она может понять меня, было дороже любой гордости.

— Я хочу позвонить ей, — прошептала едва слышно, и голос мой повис в воздухе.

Маркус отложил священную книгу и поднял взгляд. Его глаза, обычно спокойные и уверенные, сейчас изучали моё лицо с заботливой настойчивостью.

— Кому?

— Лине. Хочу, чтобы эта война прекратилась.

— Правда? — удивлённо спросил он, и в его тоне прозвучало столько ясности, сколько не хватало мне. — Ты... хочешь помириться?

— Да, — я сжала губы, чтобы не расплакаться, и слова застряли на краю дыхания. — Я много думала о том, как бы папа поступил. Он бы без промедления начал читать нотации о том, как важна семья, а Лина... она ведь тоже моя семья, правда? Я... просто не знаю, что делать.

— Ты всё ещё злишься на неё?

— Я злюсь, потому что папы больше нет рядом, и весь тот гнев, который должен был быть направлен на кого-то и куда-то, нашёл выход в Лине. Я злюсь на неё не потому, что она чужда мне, а потому, что боюсь — боюсь потерять ещё одного человека, который может понять меня без слов.

— Я понимаю, — тихо ответил Маркус. — Всем нам было нелегко, и дядя Хасан хотел бы, чтобы вы помирились. Он верил, что семья — это та нить, которая не рушится даже в самых яростных штормах.

— Знаю, — произнесла я, и взгляд мой устремился сквозь каменный рисунок на стене, как будто там можно было найти ответ. — У тебя есть её номер?

— Говорят, у неё нет номера, — ответил он с покачиванием головы.

— В смысле?

— Ещё год назад она удалила все соцсети. До неё трудно дозвониться.

— А как насчет Сэм? — я подхватила нить разговора, пытаясь найти хоть какую-то дорожку к Лине через её окружение. — Она ведь общается с ней.

— Возможно, — кивнул Маркус, и его голос стал мягким.

Вскоре, спустя томительные десять минут, удивленная Сэм прислала номер Лины, не забыв сопроводить его ликующим эмодзи, преждевременно празднуя наше примирение.

Сердце бешено колотилось, дыхание сковывало горло. В этот миг каждая клетка тела знала: сейчас начинается нечто важное, тонкое и опасное, как ход по тонкому льду.

Пока шли гудки, я лихорадочно думала о том, как произнести «Ассаламу алейкум», чтобы не расплакаться, и как передать ей простую мысль — я хочу, чтобы мы остались близкими, чтобы мы смогли вновь доверять друг другу. Раньше я отрицала это, и только слова Закира пробудили во мне уверенность и решимость. Это подействовало на меня как горькая пощечина, которая, очевидно, была нужна мне.

Как бы я ни пыталась заполнить пустоту, образовавшуюся внутри, она не исчезала. Я скучала по ней — безумно, до боли. И даже если придётся переступить через принципы и позвонить первой — это станет важнее, чем любое оправдание. Я была готова на всё ради неё.

И вот в этот момент она взяла трубку.

Аделина: — Алло?

Я замолкла, глядела в своё отражение в зеркале ванной, будто увидела там не себя, а ту версию себя, которая ещё не знала, чем всё кончится. Маркус остался в гостиной, чтобы не смущать меня, но я ощущала, как он прислушивается к каждому слову, будто читает мои мысли и готов поддержать без слов.

Ясмина: — Это... я.

В трубке повисла тяжёлая тишина, будто стена между нами стала непроницаемой.

Я нервно вытерла мокрые руки о ткань пижамы, едва не уронив телефон, но сумела удержать его и сорваться в дребезжащий, но честный голос:

Ясмина: — Хотела узнать... как у тебя дела?

Аделина: — Отстойно.

Я часто заморгала, поражённая резкостью её голоса, который раньше казался холодной стеной для людей вроде Саймона, Майлы или Сюзанны. Неужели для нее я стала такой же?

Ясмина: — Я... — замялась я, потому что не ожидала услышать такой леденящий душу тон. Мне казалось, что лед в ее голосе растает, как только она услышит мои слова или хотя бы намек на примирение.

Аделина: — Если больше нечего сказать, я кладу трубку.

Не успела я ответить, как она сбросила вызов. Я ощутила, как меня окатывает резкий поток разочарования и боли — жар, который будто пронзает сердце. Я почувствовала себя униженной и оскорблённой, словно кто-то вывернул меня наизнанку, пропитал ледяной водой — такой же холодной, как тон Аделины. Неужели она не жалеет? Не скучает? Как она могла превратиться в такую стерву? Почему повесила трубку, не выслушав меня до конца?

И вот, после звонка, настала та самая пауза, которая делает ясным: это конец. Окончательный конец. Я не знала, какие двери ещё можно открыть, какие мосты можно перестроить.

Ничего больше не будет как прежде...