Разукрась воспоминаниями

Алекс

Прошло 2 года со смерти дядя Хасана

— Вы сломали палец, — бесстрастно констатировал доктор, его взгляд не дрогнул.

— Да, средний, — кивнул я, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.

В его глазах мелькнуло сомнение, и тут же прозвучал язвительный вопрос:

— Гениально. Как вы догадались?

Пропустив колкость мимо ушей, я подался вперед.

— Скажите, что операция... или что там потребуется, обойдется миллионов в тридцать?

Доктор удивленно вскинул брови и громко цокнул.

— Некрасиво издеваться над человеком, который хотел вам помочь.

Я часто заморгал.

— Да я не издеваюсь. Просто хочу, чтобы лечение стоило целое состояние.

— Вы миллионер? — скептически приподнял он бровь.

— Нет, — я покачал головой. — Но поставил цель обанкротить ненавистных родственничков.

Мартенсов, если быть точным. Досадить им по полной, транжирить их деньги в дорогих ресторанах, оправдывая "необходимостью для ментального здоровья" перед экзаменами, хотя на самом деле мне нравилось тратить их деньги и делать их несчастными.

— Я сообщу вам нужную сумму, — доктор подозрительно прищурился. — И прекратите пить свой креатин для тренировок. Похоже, он вам мозги затуманивает.

— Мозги затуманивает, говорите? — я закатил глаза.

Доктор, непроницаемый, как скала, пожал плечами и принялся что-то печатать на компьютере, раскладывая мои анализы по порядку. Белый стол, белый компьютер, даже карандаши и мышка сверкали в свете ламп стерильной белизной. Нестерпимо хотелось нарушить эту идеальность, заляпать все вокруг краской хаоса.

Вскоре мне просто поставили гипс на средний палец, и я тут же сфотографировал его, разослав Маркусу и Николасу. Первый поставил большой плюс, поздравив с тем, что я наконец обратил внимание на свою травму. Николас прислал в ответ эмодзи с поднятым вверх пальцем. Хоть они, мои друзья, не игнорируют меня. Хотя Николаса другом назвать сложно — он мой строгий дядя.

Однажды он ворвался в ресторан, где я спускал очередную порцию мартенсовских миллионов, отобрал у меня бокал вина и отвесил родительский подзатыльник, чтобы я "опомнился". Похмелье, правда, это не отменило. Сейчас у меня не было ни времени, ни сил на кутежи, поэтому я сидел за столом и корпел над конспектами по правам жертв в суде.

Вдруг пришло сообщение. От Сэм. Она редко писала, раз в месяц, не чаще. Я встревожился — не случилось ли чего с Джейн или... с Адди...

Она прислала фотографию торта с надписью "Поздравляю!".

Алекс: Ты номером не ошиблась?

Сэм: Нет, все верно. Мы с Джейн и матерью Тони на праздничном ужине.

Я нахмурился, не понимая, к чему она клонит. Дни рождения Тони и Джейн еще не скоро...

Алекс: С чем?

Сэм: Не поверишь, но Тони принял ислам. Хотела, чтобы ты знал. Возможно, даже приехал.

Алекс: Не может быть

Пока я набирал сообщение, голова сама собой начала качаться из стороны в сторону, словно пытаясь стряхнуть эту новость. Я знаю своего брата, пусть сводного, и знаю, что последует дальше. Он предложит Адди выйти за него. В голове возникла воображаемая свадьба Тони и Аделины. Её улыбка, его взгляд, их счастье...

Пришло новое сообщение, но я не обратил на него внимания, сорвавшись с места и начав метаться по комнате. Не хотел верить. К тому же вряд ли Адди согласится, хотя... он ведь сделал то, на что у меня не хватило духу. Он изменился ради неё. Она это оценит.

Я рухнул на пол, попав в холодную тень комнаты и мысленно борясь за воздух. Глубоко вдохнув, я поднялся, твердя себе, что все позади, что сейчас мама нуждается во мне больше, чем кто-либо другой. Я не мог позволить себе облажаться. Не мог сдаться сейчас. Не мог вернуться обратно к прежним страхам, к тем дням, когда будто бы мы держались за жизнь на краю пропасти и каждый шаг был на грани.

Спокойно подойдя к столу, я молча взял ноутбук, закрыл его, скрыв нашу с Сэм переписку, и швырнул со всей силы в стену. Лязг металла прорезал тишину, и звук ударил по квартире так же, как и моя беспомощная злость. Не нужно быть гением, чтобы понять — ноутбук сломан. Я схватил его снова и принялся молотить о край стола, раз за разом, пока не перестало оставаться что-то, кроме моего бешеного дыхания. Несколько месяцев я шёл к этому моменту, и новость о Тони была последней каплей. Я взорвался — и это ещё не конец.

Я схватил тетради и выбросил их в окно, как будто страницы могли унести со временем мои обещания и обиды. Взяв вазу, я швырнул её в зеркало во весь рост; осколки разлетелись по комнате, блестя в холодном свете ночи. Всё вокруг рушилось: книги на полке, старые фотографии на каменной витрине, занавеси колыхались от порыва ветра, который стал казаться мне реальным противником. Дыхание сбилось, в груди стало тесно, голова закружилась. Я сел среди осколков и почувствовал, как тело горит от жаркой волны отчаяния, как будто каждый удар по предмету наносил мне новый шрам.

Навязалось воспоминание о маме — тихой, но невероятно ощутимой. Она не могла ни с кем встретиться, не знала, как наши дела с Джейн, не могла вернуться домой. Её лицо я видел в каждом углу комнаты: слабый свет под лампой, сомнение в глазах, как если бы она ждала чуда, которое никогда не случится. Мы с ней были связаны одной болезненной нитью — нам нужно было держаться подальше от тех кого любим, чтобы не рухнуть сильнее, чем уже есть. Она нуждалась в нашем присутствии. И теперь, посреди ночи, её образ был таким же ярким и болезненным, как и обрывочный запах пыли и холодного металла после этой бури.

Я схватился за голову, сильно оттягивая свои белокурые волосы, которые так ненавижу.

Я ненавижу всё, что связывает меня с Мартенсами.

Всё, что связывает с отцом.

***

К рассвету шторм внутри меня стих. Пришлось убирать весь беспорядок и заказать новый ноутбук и тетради с учебниками, хотя вся информация находилась в наших планшетах. Ему повезло – он остался цел, спрятавшись от моего безумия в глубине сумки, и лишь безмолвно наблюдал, как я крушу мир вокруг.

Приём у доктора я отменил, не испугавшись даже его привычно угрюмого взгляда. К тому же адски болел палец – похоже, я сдвинул или повредил гипс в припадке ярости. Разбираться с этим буду завтра. Сейчас нужно успеть на лекцию. Глотнул мощное обезболивающее. Через несколько томительных минут боль отступила, оставив лишь слабую пульсацию.

В аудитории занял место на первом ряду, достал свои принадлежности, отгородившись от гула и смеха других студентов. Любой смех, любая улыбка казались мне кощунственными, ведь я был вырван из этого безмятежного мира веселья.

— Эй, ботан, — раздался голос одного из университетских "любимчиков". — Домашку мне сделаешь?

После его слов все залились смехом, буквально вся аудитория, пока я оставался таким же спокойным, как прежде, будто его слова и не были произнесены. Вот и ответ на то, что ботаном быть невыгодно. Такие "прикольные" парни и девушки, или, вернее сказать, короли и королевы университета, как бывало в школе, будут издеваться над тобой. Но главное – не поддаваться на их уловки. Если будешь отвечать, они поймут, что можно глумиться над тобой, а если игнорировать их слова, то им быстро наскучит. Именно этому правилу я следовал, и именно по этой причине я стал ходить в спортзал, чтобы в случае драки я мог защитить себя. Рядом не было Маркуса, чтобы мы общими усилиями заткнули обидчиков. Теперь я сам за себя. Но можно радоваться: эти два года никто из свиты Лукаса не трогал меня.

После занятий я двинулся в сторону дома, но вскоре свернул с проторенного пути. Сейчас мне просто необходимо было утопить навязчивые мысли, приглушить ярость чем-то крепким, до состояния небытия. Чтобы не было ни хорошо, ни плохо. Как будто тебя и вовсе нет. Как будто все проблемы – мираж. Как будто чужие ожидания не давят на плечи.

И это сработало. Час или полтора я просидел в ресторане, вливая в себя терпкое вино, опустошая счета Мартенсов и ощущая призрачную победу, пока в глазах не начало темнеть. Я попытался заглушить слабость водой и повторил все сначала. Снова в туалет, снова за стол, нелепый смех над своим беспомощным пальцем, который простреливало током при малейшем прикосновении.

В какой-то момент все поплыло перед глазами, появились галлюцинации, а потом накатило ледяное осознание: я могу умереть здесь и сейчас, подвести маму и сестру. Я попытался привести себя в чувство, ударив по лицу, но лишь после смачного шлепка, я понял, что это был вовсе не я. Это был Николас. Сначала он казался мне плодом воспаленного воображения, но после второго удара я пришел в себя.

— Где я? — прохрипел я, ощущая во рту солоноватый привкус крови.

— Очнулся? — донесся до меня расплывчатый голос.

Я попытался приподняться, но меня уложили назад:

— Лежи, а то снова вырвет.

— Твою мать... — простонал я, откинувшись на спинку кресла.

— Зачем было столько пить? — упрекнул Николас. — Даже я в свое время столько не выпивал. Умереть вздумал?

— Если ты не прекратишь свои нотации, я действительно умру здесь, — сказал я, осторожно оглядываясь.

Мир по-прежнему кружился, как бы я ни пытался остановить этот хоровод. Но Николас, наконец, замолчал. И тогда я осознал, что лучше бы он продолжал свои занудные проповеди, потому что сейчас я не мог понять, жив я или уже в ином мире.

— Эй, — шепотом позвал я.

В ответ – тишина.

— Эй, Николас, — чуть громче произнёс я, надеясь услышать его голос.

Снова тишина. Паника начала сковывать меня.

— Николас!

— Что?! — взревел знакомый голос Ника, заставив меня облегчённо выдохнуть. — Что тебе нужно?

— Проверял кое-что, — отмахнулся я и, чтобы развязать ему язык, спросил: — Как дела? Чем по жизни занимаешься?

— Да вот, подвожу пьяных подростков до дома, чтобы они по дороге не сдохли, — с явным намёком ответил он.

— Ты про меня, что ли? — задумчиво спросил я. — Неужели ты злишься из-за того, что я спустил деньги Мартенсов на пойло?

— Нет, — покачал он головой. — Мне плевать, чьи ты деньги просадил. Но с этого дня ты больше не пригубишь ни капли.

Я прыснул от смеха, заслужив мимолётный строгий взгляд дяди Ника, после чего он снова сосредоточился на управлении штурвалом, вернее, автомобилем, но в этот момент он очень напоминал капитана. Не хватает только повязки на глазу, попугая на плече и громогласного "Йо-хо-хо!". Хотя, стоп, это скорее описание пирата, а не капитана...

— Ты смеёшься над моими словами? — вырвал меня из раздумий голос дяди Ника. — Я серьёзен как никогда. Забудь об алкоголе.

— Поверь, я пытался завязать, — удручённо вздохнул я. — Но ничего не выходит. Я слишком слаб. Чёртовски слаб.

— Ты... — начал Ник, но я его перебил.

— Ты в курсе, что моя мать убила моего отца? Вернее, добила его... Взяла и задушила, — я тяжело вздохнул, представляя её ужас, когда она поняла, что он ещё жив. — Выходит, ей пришлось сделать это самой. Я оказался не годным даже в этом. Даже этого не смог...

Я фыркнул, криво улыбаясь сквозь внезапно потекшие слёзы. Кажется, это они и есть. Я даже плакать нормально не умею.

Вдруг Николас резко дал по тормозам, и меня с головой накрыло тошнотой.

— Ты в порядке? — повернулся ко мне Николас.

— Если не считать, что меня сейчас стошнит...

— Приехали, — сказал он и через мгновение уже стоял рядом, протягивая руку. — Вылезай, — терпеливо повторил он, ожидая, пока я приду в себя.

— Это неправильно, что я так напиваюсь, да? — с виноватым видом спросил я.

— Рад, что ты это осознал.

Я ухватился за его руку, выбираясь из машины, и почувствовал, как свежий воздух проясняет сознание, а голова уже не так сильно кружится. Лишь когда головокружение отступило, я огляделся и понял, что мы приехали не к моему дому.

— На ночь останешься здесь, — кивнул Ник и направился к дому, а за моей спиной бесшумно закрылись автоматические ворота, запирая меня в его владении. Неужели мы проехали так далеко? Мой университет и квартира находятся в трёх часах езды отсюда.

— Эй, Ник, стой! — окликнул я его, поспешив следом по узкой, утопающей в цветах тропинке. Он стоял, открывая дверь. Выглядел он официально: в черном пиджаке и белой рубашке, будто по дороге из официального ужина заехал за мной. Волосы тоже уложены набок, и я не мог не заметить, что они у него не такие светлые, как у меня. Скорее тёмно-русые, но достаточно светлые, чтобы назвать их тёмными. — Зачем ты привез меня сюда? Собираешься читать нотации?

— Чтобы я убедился, что ты больше не напьешься до такого состояния, как сегодня, — невозмутимо ответил он, кивнув вглубь дома. — Проходи.

Я зашел следом, и меня тут же обдало жаром. Казалось, от духоты плавится даже воздух. Инстинктивно расстегнув верхние пуговицы рубашки, я замер под тяжелым, угрюмым взглядом Ника.

— Что? — прошептал я, оглядывая себя. — Мне жарко.

— Тебе повезло, что моей жены нет дома, — убийственно произнес он.

Точно. Жена. Он ведь не холостяк.

Удрученно вздохнув, я застегнул пуговицы и молча поплелся за ним, чувствуя, как по спине струится холодный пот.

Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что случилось дальше. Едва успев добраться до унитаза, я опорожнил желудок, а затем был окачен ледяной водой из душа моим любимым дядей Ником. В тот момент я был готов убить его. Но именно эта ледяная пытка вернула меня в реальность, заставив осознать, как сильно я облажался. Голова раскалывалась, а палец... казалось, каждую секунду по нему били молотом, дробя кости в крошку. Я принял успокоительное, которое тут же отправилось обратно в унитаз, и рухнул на кровать без сил. Меня словно выключили.

***

— Мне следует поехать домой, — произнес я, разглядывая свой фиолетовый сломанный палец и ощущая, как кто-то барабанит по моей голове со всей силы. И это не похоже на обезьянку, бьющую музыкальными тарелками друг о друга, как в меме.

Утро встретило меня тошнотой и головокружением. Я чувствовал себя отвратительно физически и морально. Раскаяние жгло изнутри. Не стоило оно того, даже эти несколько часов мнимого беспамятства. Дядя Ник протянул мне аспирин и какую-то шипучую таблетку от похмелья, которая на вкус напоминала... овечье дерьмо.

— Ты никуда не поедешь, — отрезал он.

— Это невежливо, — я осушил стакан воды и сосредоточился на строгом, знакомом лице дяди Ника.

— Надо было думать об этом раньше, когда ты вчера обблевал свою рубашку.

— Мне и так стыдно. Не нужно усугублять мое чувство вины.

— Зачем ты тогда продолжаешь это делать?

— А что мне еще остается? — я отчаянно, почти болезненно провел ладонью по волосам, чувствуя, как пульсирует болью сломанный палец. Подступили слезы, но я яростно прикусил губу. "Мужчины не плачут", — зудело в голове, словно старая заезженная пластинка, проигранная отцом до дыр.

— Вести себя ответственнее, когда твоя мать и сестра нуждаются в тебе.

— Почему бы тебе не поговорить с этим упертым стариканом Мартенсом? Тогда бы я отправился назад к себе и был бы со своей сестрой. К тому же смог бы устроить встречу со своей матерью.

— Думаешь, он изменит свое мнение из-за меня? — фыркнул дядя Ник. — Этого не случится никогда.

— Вот поэтому я и топлю горе в вине. Я в безвыходности, — выпалил я, пытаясь оправдаться, но выходило, как всегда, неубедительно.

Ник покачал головой и отвернулся от меня, будто не мог выносить моего присутствия. Прямо сейчас даже для себя я был противен.

— Я сожалею, что стал тебе обузой, — произнес я.

Я чувствую себя одиноким и ничтожным: слишком слабым, слишком безответственным, неспособным сделать что-то правильно, подводя своих близких, когда те нуждаются во мне в самый нужный момент. Я ненавидел себя с самого рождения, всю свою осознанную жизнь, но скрывал это всеми доступными способами потому что, если я плакал, меня ругал отец, будто я совершил смертный грех, а если же я показывал, насколько сильный могу быть, он наказывал меня, будто доказывая обратное.

Глубоко внутри я знаю: мой отец был подонком, и принимать его действия и слова близко к сердцу нелогично, но я не мог иначе — рос с ним, с его суровым взглядом, с его холодной улыбкой. В конце концов его кровь течет во мне.

Рос с матерью, которая видела во мне своего мужа. Я не мог понять, как вести себя, чтобы быть правильным. Для отца я недостаточно жесток, каким он хочет меня видеть, без эмоций, без слез, без души, а для матери я недостаточно милосерден, недостаточно вежлив, недостаточно эмоционален. Поэтому напоминаю ей отца. Я просто хочу... прекратить эту пытку, и именно алкоголь помогает мне с этим, хоть от него и негативные последствия.

— Я понимаю тебя, как никто другой, — тихо произнес дядя Ник, заставив меня обернуться.

Я торопливо потер глаза, стирая предательские слезы, готовые в любой момент хлынуть потоком. Глядя только на стеклянные раздвижные двери, открывающие вид на наружный бассейн, я пытался отогнать эмоции, совладать с собой и не быть таким слабаком.

— Нет, не понимаешь. У тебя чудесные родители, которые любят друг друга. Даже одного ужина хватило, чтобы это понять, — горько усмехнулся я. — В любом случае, твоя мать не убивала твоего отца, спасая тебя от тюрьмы и жаждущих мести родственников.

— Возможно, я не до конца понимаю твою боль, но я сам был таким же потерянным в самый темный период своей жизни. Я жил, дышал, ел, но не понимал зачем. Зачем мне все это нужно. Я чувствовал такую всепоглощающую пустоту, которую пытался залить литрами алкоголя.

— И ты заполнил ее исламом? Религией? — с сомнением вздернул я бровь.

— Ислам стал для меня тем маяком, в свете которого я обрел себя настоящего. Люди этой веры показали мне мою ценность, когда я видел в себе лишь зияющую пустоту. С другом-мусульманином мы столкнулись случайно на одной из вечеринок. В тот момент я топил свою боль в беспамятстве, отгородившись от всех близких, и он возник словно из ниоткуда. Позже он часто приводил меня в чувство, отчитывал и пытался остановить мое падение в бездну. Запретил даже пить.

— Пожалуйста, скажи, что ты его не послушал, иначе я буду чувствовать себя скотиной, потому что в моём случае я не послушаюсь совета не просто друга, а дяди.

Он усмехнулся, избавляя меня и себя от этой напряженности.

— Конечно, я не послушал, — он покачал головой, и в голосе проскользнула тень сожаления. — Продолжал топить себя в выпивке, пропадать на вечеринках, но, знаешь, всякий раз после этого кошмара он доставлял меня домой, возился со мной, а наутро, словно по волшебству, на тумбочке появлялись спасительные таблетки.

— Зачем ему это было нужно? — я нахмурился, пытаясь понять мотивы такой жертвенности.

И тут же в голове всплыл образ Маркуса. Если бы он, мой лучший друг, сейчас лежал в беспамятстве, я бы без колебаний сделал бы то же самое: не дал бы ему рухнуть в пропасть, подставил бы плечо.

— Он был твоим лучшим другом?

— Стал им позже, — кивнул Николас. — Когда я спросил, почему он не дает мне окончательно утонуть в пьяном угаре, он ответил просто, но твердо: "В моей религии сказано: помогать тому, кто в этом нуждается". Никакой дружбы, никакой выгоды. Только желание помочь, направить на истинный путь. И, знаешь, сейчас я вижу это и в тебе.

— Я не приму ислам, — отрезал я, качая головой. — Вообще не верю в Бога.

Он улыбнулся, словно вспомнив что-то давно забытое.

— Я говорил то же самое. Слово в слово.

— И в итоге ты принял ислам? — я прищурился, пытаясь разглядеть правду в его глазах. — Из-за него?

— Можно и так сказать, тем более что интерес к исламу у меня был и до этого. Я был безумно влюблен в одну мусульманку в школе. После ее отказа и запил...

Сердце болезненно сжалось от его слов. Я словно смотрел в зеркало, видел свое отражение. Аделина...

— И ты смог ее забыть? — я подался вперед, жадно ловя каждое слово.

Мне отчаянно хотелось повторить его путь. Или, скорее, я просто надеялся, что смогу так же избавиться от этой разъедающей боли и тоски, навсегда вычеркнуть Аделину из памяти.

— Теперь она моя жена, — он произнес это с такой улыбкой, какой я прежде не видел. Обычно сдержанный и невозмутимый, сейчас Николас словно светился изнутри, в его глазах горел тот самый огонь, который когда-то помог ему вырваться из болота саморазрушения.

— После того как я стал мусульманином, мой друг, который был свидетелем моих перемен, сказал, что теперь моя очередь платить по счетам. Поэтому я приехал за тобой и даже позволил тебе вырвать в моей машине, — усмехнулся он.

Я усмехнулся в ответ, чувствуя, как сковывающее напряжение постепенно отступает, позволяя вдохнуть полной грудью, без груза обязательств и разъедающего чувства собственной никчемности.

Я должен взять себя в руки, начать жить заново, даже если сейчас я разбит и одинок.

Словно прочитав мои мысли, Николас вдруг произнес:

— Хочу, чтобы ты знал: ты не один.