Глава 66. Тюрьма.
Аделина
Прошло 2 года со смерти дядя Хасана
В автобусе, словно в замедленной съемке, проплывал мимо меня унылый пейзаж: мокрый, лоснящийся после летнего ливня асфальт, серые громады домов. Огромные наушники, словно кокон, отгораживали меня от мира. Я привыкла прятаться, уходя в себя. Иногда это происходило рефлекторно – когда мамин щелчок пальцами или голоса подруг выдергивали меня из мыслей.
Насчет мамы. Она снова в больнице, проходит новое лечение, каждую секунду бормоча про себя, что ей всё это надоело, и она вовсе не болеет. Сама этого не замечала, но стала путать даже меня с другими людьми или актерами из сериалов. Поэтому безвыходность давила в грудь только от одной лишь мысли о ней. Мне ничего не оставалось делать, кроме как шептать молитву: «Хасбуналлах ва нималь вакиль» (حَسْبُنَا اللّٰهُ وَنِعْمَ الْوَكِيلُ) — «Нам достаточно Аллаха, и Он — лучший покровитель». Это на самом деле успокаивало, или спокойное чтение Корана.
Ирония в том, что мой плейлист оборвался на самом интересном месте, и святые аяты Корана сменила навязчивая реклама. Моя подписка закончилась вчера, и теперь они мстят мне своим вторжением.
В раздражении сорвав наушники, я окинула взглядом салон автобуса. Несколько усталых бабушек, школьница, нервно теребящая край юбки, и... сальный взгляд жирного мужчины, буравивший ее с соседнего сиденья. Девочка казалась неловкой и смущенной. Даже самой стало противно.
Разум твердил: "Не вмешивайся, это не твое дело". Но как можно отвернуться от очевидной несправедливости? Если каждый будет думать только о себе, о какой доброте и справедливости может идти речь? Я не призываю женщин бросаться в драку с обидчиками, но каждая должна уметь защитить себя и других. Не только молитвой – хотя я верю в силу искренней дуа – но и силой духа, и решимостью, которую Аллах ценит.
Мусульманка – это не та, кто закрывает глаза на зло, лишь бы ее не трогали. Мусульманка – это та, кто борется с несправедливостью, конечно, разумно оценивая свои силы. В подобных ситуациях, возможно, стоит позвонить в полицию, брату, отцу – кому угодно, но не вступать в схватку с мужчиной. Но в ситуации, когда ты понимаешь, что можешь дать отпор, нужно действовать. Уверена, с этим жирдяем, у которого после пары движений появляется одышка, я справлюсь, если он вдруг решит дать отпор, хотя сомневаюсь, учитывая, что в автобусе полно свидетелей.
Я молча поднялась, привлекая внимание всех пассажиров. Направилась в конец автобуса, где сидели школьница и этот мерзавец. Встав перед девочкой, я протянула ей руку:
— Пошли со мной, сядешь у окна.
Она, часто моргая, не понимала, что происходит. Я кивнула в сторону мужчины, встретив его раздраженный взгляд. После моей улыбки, ее теплая ладошка сжалась в моей руке.
Нервно улыбнувшись, она последовала за мной. Я усадила ее на свое место у окна и села рядом, создавая барьер между ней и этим типом. Возмутительно, что в нашем городе развился извращенец. Нужно заявить об этом в полицию.
— Эй, ты куда ее увела? — раздался мерзкий гнусавый голос.
Мужик с трудом поднялся, обремененный лишним весом. Он казался настолько измученным этим простым действием, что, казалось, сейчас рухнет замертво.
— Что-то не так? — ровным, бесстрастным тоном спросила я, не отводя от него взгляда.
Он попытался поймать взгляд школьницы, но я выступила вперед, словно стена, преграждая его похотливый взор.
— Ищешь неприятностей? — прошипел незнакомец, угрожающе сжимая в руке телефон.
— Мамочке пожалуешься? — ледяным тоном процедила я, презрительно вскинув бровь.
— Да ты знаешь, с кем разговариваешь? — взревел он, багровея лицом.
Это слишком банально.
Я едва сдержала закатившиеся глаза, обуздала вспыхнувший гнев и сухо отрезала, желая лишь одного – чтобы он оставил нас в покое:
— Прошу, сядьте на место. Не стоит создавать конфликт.
— Как ты смеешь, хамка... — начал он, не уловив в моих словах ни капли примирения
О, Аллах... Откуда берутся такие идиоты?
— Я вызываю полицию, — отрезала я, переходя на сталь в голосе.
Тут в разговор вмешалась старушка, обрушив на незнакомца поток брани:
— Усядься уже, старый кобель. Всем тут проходу не даешь, похотливая скотина!
Я покачала головой, повернувшись к жертве. Девочка сидела, потупив взор, словно вина за произошедшее лежала на ней. Одета скромно, не по возрасту даже. Длинная юбка, не как у других, волосы собраны в строгий хвост, рубашка не обтягивает фигуру. Она была... ребенком.
Беззвучно, одними губами я прошептала ей: «Всё хорошо». И вдруг нахлынуло дежавю. Физкультура... Эхсан... Приставучий парень, который ошивался возле неё... Я, Ясмина... Как мы стали подругами с Эхсан... Ясмина...
От воспоминаний голову пронзила острая боль, в груди сжалось. Растерявшись, я даже не успела среагировать, когда мерзавец, словно в замедленной съемке, замахнулся и влепил мне смачную пощечину. Щека вспыхнула огнем, с разбитой губы потекла тонкая струйка крови.
В салоне автобуса пронесся вздох изумления и ужаса, старушка истошно завопила, проклиная извращенца. Моему терпению пришел конец.
Не говоря ни слова, лишь бросив свой красноречивый убийственный взгляд, я схватила его за ухо, как разъярённая мать хватает провинившегося ребёнка. Я не знаю, что тогда со мной произошло, но я была уверена, как никогда раньше, что поступаю правильно. Инстинктивно он даже не попытался сопротивляться, лишь зашипел и закричал:
— Больно! Отпусти!
Автобус остановился. Все еще держа его за ухо, я поволокла мужика к выходу и буквально выбросила на улицу. Да и не был он здоровяком, каким казался вначале. Скорее жалким, опустившимся типом, несмотря на свой взрослый возраст.
Вырвавшись, он схватился за пылающее ухо и, едва не плача, пробормотал:
— Я... я в полицию позвоню... в суд подам...
— Звоните куда хотите.
Я собиралась вернуться в автобус, но меня остановил водитель:
— Мы никуда не тронемся, пока не приедет полиция.
— Зачем полиция? — возмутилась я, чувствуя, как внутри все закипает.
Сейчас дяде придется решать мои проблемы, а мне видеть его разочарованный взгляд, угрюмое лицо.
Так мы простояли минут пятнадцать. Едва услышав слова водителя, мерзавец самодовольно захихикал, заставив меня тяжело вздохнуть и испепелить его взглядом. Он боялся меня. Я это чувствовала. Изредка бросал на меня украдкой взгляды, но тут же трусливо отводил глаза, молча признавая свое поражение.
Если бы я знала, чем все обернется... стоило ли вообще вмешиваться? Но как можно было пройти мимо чужого отчаяния, немого крика о помощи? Впрочем, будь на его месте какой-нибудь накачанный отморозок, которого не потаскаешь за ухо, я бы и пикнуть не посмела. Просто вызвала бы полицию. И всем советую – не геройствуйте. Не жертвуйте собой. Не связывайтесь с мужчинами, они сильнее нас физически. Пусть ими займутся ваши мужчины.
Так или иначе, когда на горизонте появились двое полицейских, я уже ехала в участок. Одна из них – женщина, что не могло не радовать. С женщиной всегда можно договориться, объяснить ситуацию. Она должна была понять и встать на сторону жертвы.
Но она даже слушать меня не захотела. И вот мы сидим в полицейском участке, по разные стороны пустых камер. Он – в одной, я – в соседней.
Я могла лишь сверлить взглядом подлеца, ставшего виновником всего этого кошмара.
— Могла бы просто промолчать, сделать вид, что ничего не происходит, — пробубнил он. — И всего бы этого не было.
— Ухо еще болит? — повернулась я к нему с издевательским блеском в глазах.
— У тебя... есть братья? — шепотом спросил он, будто отчаянно нуждался в отрицательном ответе.
— Целых три брата, еще и дядя, — непринужденно сказала я, но ощутив жгучую обиду от того, что эти братья далеко от меня.
Он побледнел, на лбу выступили капельки пота. Наверное, вообразил всех мусульман злобными и агрессивными. Да, отчасти так и есть, особенно когда речь идет о защите чести женщины. Тогда пощады не жди.
Дверь камеры с лязгом распахнулась, впуская в сумрак полосу света и фигуру офицера.
— Мистер Бренинг, на выход. Ваше свидетельство необходимо.
— А я? — вскочила я со скамьи, бросаясь к выходу.
Дверь Бренинга открылась, и холодный сквозняк вместе с запахом металла просочился в камеру, заставив моё дыхание сбиться. Моя же камера осталась предательски запертой, и каждый вдох становился тяжёлым, как будто внутри меня вырывался стон отчаяния. Я пыталась сжать зубы, чтобы этот шум не вырвался наружу, но он всё равно подкрадывался из глубины груди, сотрясая кости. Хотелось удариться головой о прутья, пока сознание не померкнет.
Оказаться в полицейском участке – это последнее, чего можно было ожидать в моих кошмарах. Эти два года после смерти Хасана словно сломали меня: я потеряла ниточку к самой себе настоящей, за которую держалась до последнего, и теперь она исчезла в лабиринте боли и непонимания.
Со мной что-то не так. Я это знала. Буквально неделю назад я накричала на ребёнка, который обрызгал меня из пистолета водой, и кричала так, что сама испугалась своей ярости. Потом чуть не подралась с его матерью. Дядя уладил конфликт, и я снова сама себе добавила проблем — каждый день, словно череда небольших падений, я терзалась чувством вины, но не могла остановиться. Я не понимала, почему и как всё это случается. Вроде бы живёшь, улыбаешься, пытаешься вписаться в нормальную жизнь, но когда осознаёшь, насколько глубоко ты погрязла в неприятностях, уже поздно что-либо исправлять. Ты просто взрываешься.
Оставшись одна, я вцепилась в холодные металлические прутья и почувствовала, как всё, что когда-то называла собой, рассыпается в прах. Всё, что делало меня мной. Всё это с каждым днём исчезало.
Минут десять томительного ожидания позади. Дверь снова распахнулась, впуская офицера, который вёл молодого парня. Его собирались разместить в соседней камере. Когда он обернулся, я увидела знакомое лицо, и сердце внутри затрепетало.
Не может быть.
Только не это...
Это Тони. Его здесь не хватало.
Оглядевшись, он бросил на меня узнаваемый взгляд и коротко улыбнулся, как будто знал что я здесь нахожусь.
Дверь снова заперлась, офицер исчез.
— Ты в порядке? — его голос прозвучал рядом, как будто через решётку, и он быстро подошёл к краю моей камеры.
Я молчала, пристально глядя на него, будто допрашивая сама себя: «Что ты здесь делаешь?»
— Ты... издеваешься? — спросила я, не скрывая раздражения. — Не говори, что ты с кем-то подрался и это случайность.
— Нет, не случайность, — покачал он головой.
Он сел на пол непринуждённо и смотрел на свои руки — костяшки пальцев покраснели, как будто он кого-то ударил. Я не нашла в себе сил отвести взгляд и потому спросила наугад, чтобы хоть чуть-чуть понять происходящее.
— Ты этого мужика побил?
— Как только услышал, что ты здесь...
— Как ты вообще узнал? — возмутилась я. — Я ждала Сэм, или по крайней мере дядю.
— Сэм мне и сказала, — ответил он. — Она не смогла сама приехать, поэтому отправила меня.
— Надеюсь, моя мама не в курсе, что я здесь, — с дрожью повернулась я к Тони.
— Мы ей ничего не сказали, — уточнил он. — Как ты вообще оказалась в автобусе? Могла мне позвонить.
— Я возвращалась из больницы. Навещала маму, и начало темнеть, поэтому не захотела идти пешком, — прошептала я, как будто оправдывая себя.
Наступила минутная тишина. Я размышляла о том, что совершила и почему оказалась здесь как правонарушительница, хотя таковой не являюсь.
— Ты в порядке? — спросил Тони и бросил на меня чуть более внимательный взгляд.
— Да, — коротко ответила я. — Почему тебя посадили?
— Потому что я избил мужика в полицейском участке.
— Мистера Бренинга? — удивилась я.
— Кого?
— Ну, того тридцатилетнего мужика с задержкой в развитии и избыточным весом, — объяснила я подробнее, чем следовало бы.
— Ты имеешь в виду извращенца, которого ты потаскала за ухо? — с усмешкой спросил он, и в его голосе блеснула ирония, как будто он наслаждался этой сценой. Я отметила, как легко считывать его настроение.
— Получается... — начала я тоном, будто читаю лекцию. — Вместо того чтобы выпустить меня, ты решил подраться с тем извращенцем, чтобы и тебя посадили?
— Более точная формулировка звучит иначе, — улыбнулся он, отводя взгляд и продолжая: — Я преподал ему урок за то, что он посмел тебя коснуться.
Я смотрела прямо ему в лицо, пытаясь понять, что он имел в виду, и не смогла скрыть, как учащённо стало биться сердце. Поэтому я сознательно избегала взгляда — и он избегал моего взгляда тоже, будто мы оба знали, что скажем слишком много, если посмотрим друг другу в глаза.
Я глубже вдохнула холодный воздух камеры, и что-то внутри меня ныло. Чувство вины. В этот момент за стеклом решётки шуршала ночная тишина, и где-то вдали гасла лампочка, оставляя после себя долгое мерцание.
— Почему тебя это вообще волнует? — внезапно спросила я.
— Потому что у нас теперь много общего, — ответил он.
Я нахмурилась, пытаясь уловить суть его слов.
— Что ты имеешь в виду?
Он как-то странно улыбнулся, будто предвидя мою реакцию, а я не могла предугадать, что нас связывает.
— Я принял ислам буквально пару часов назад и теперь чувствую себя обязанным защищать свою сестру по вере, как сказал имам из мечети, — он непринужденно пожал плечами, пока я пыталась переварить сказанное им. — Утром я впервые посетил мечеть. Это самое прекрасное и умиротворенное место. Хочу пойти туда снова...
Он резко замолчал, когда услышал мою тишину, вернее, не услышал. Мой взгляд, казалось, отчаянно пытался усвоить сказанное, объяснить себе и ему, что я не готова ни к его словам, ни тем более к такой внезапной перемене. Вспомнились обрывочные рассказы Джейн о его преображении, попытках избавиться от старых привычек — алкоголя, вечеринок. И все же сейчас он казался мне каким-то чужим.
— Ты... реально принял ислам? – прошептала я, словно проверяя реальность происходящего, и на губах заиграла робкая улыбка. — Я рада за тебя.
— Я тоже рад, — ответил он, и в его легкой улыбке промелькнула неподдельная искренность. — Будто наконец-то нашел то, что давно потерял.
— Но что послужило причиной? — с любопытством подалась я вперед.
— Ты.
Невозмутимо произнес он, не отрывая от меня взгляда.
Я же прервала наш зрительный контакт, слишком взволнованная его словами и радостью. В груди разливалось теплое чувство, которое с каждой секундой становилось всё сильнее.
— Я... У меня тоже было такое чувство, когда впервые произносила шахаду, словно нашла то, что давно искала... — решила я сменить тему, невольно вспоминая, как сама произносила шахаду в присутствии отца, его поцелуй в лоб после того, как я стала мусульманкой, его глаза, горящие от счастья.
— Мы с тобой очень похожи, почти во всем, – заметил он.
Я предпочла проигнорировать его слова, догадываясь, к чему он клонит. Развернулась в сторону входа, желая отгородиться от Тони, заглушить его голос и полностью сосредоточиться на своих мыслях.
— Лина... — тихо позвал он, привлекая мое внимание. — Я хотел тебе кое-что сказать...
Я часто заморгала, стараясь придать лицу невозмутимое выражение, в то время как пальцы нервно барабанили по краю скамейки. Не могла понять, как себя вести и что говорить, потому что знала, к чему он ведет.
— Что?
— Я редко об этом думал или говорил, потому что никогда не испытывал таких серьезных чувств... – он замолчал, словно выжидая моей реакции. Но ее не последовало. Я смотрела на пол перед ним, лицо оставалось бесстрастным, хотя сердце бешено колотилось, а щеки предательски алели.
— Ты... — продолжил он, но внезапно его слова прервал скрип открывающейся двери. В камеру неспешно вошел офицер, вызвав у Тони удрученный вздох, а у меня – облегченный. Не то чтобы я не хотела услышать его признание, просто я не была к этому готова. Не сейчас.
Офицер без лишних слов отодвинул решетку моей камеры и произнес:
— Вы свободны, мисс.
— Я? – удивленно переспросила я, нервно одергивая толстовку.
— Да, короткое расследование доказало вашу невиновность. Более того, вы нам даже помогли.
— Каким образом? – в голосе Тони прозвучало недоумение, он шагнул ближе.
— Этот человек – фигурант многочисленных дел в его стране, связанных с извращениями и детской порнографией. Недавно переехал из Испании, спасаясь от тюрьмы и суда, и сразу же начал свою преступную деятельность здесь.
Я улыбнулась, впервые за долгое время ощущая, что совершила нечто действительно важное, а не просто «создала проблему из ничего».
— Он сядет в тюрьму? – спросил Тони, бросив мимолетный, полный восхищения взгляд на меня.
— Нет, мы его депортируем обратно, откуда он прибыл. Там его могут и посадить, – пояснил полицейский и, обращаясь ко мне, коротко поблагодарил: — Благодарим за вашу бдительность.
В тот момент я осознала, что порой самые безумные, импульсивные поступки приводят к неожиданно благим последствиям. Как, например, сегодня... И невольно вспомнила о смерти дяди Хасана. Может, и в этом есть какое-то скрытое благо, даже если мне пришлось столько выстрадать? Что, если в конечном итоге все обернется к лучшему?