10 часть
С того момента, как пришла в квартиру, ты места себе найти не можешь и ходишь по комнате от стены к стене, почти до боли сжимая в руках волосы у самых корней. Готова выть от того, как внутри все изнывает от болезненной пустоты, что своими тонкими лезвиями начинает протыкать тебя изнутри, резать и кромсать, как беспомощное животное. Боишься даже допустить мысль о том, чем вызвано такое дичайшее, неконтролируемое состояние, от которого готова на стену лезть – только бы он снова непозволительно близко оказался и невесомо коснулся чувствительной кожи кончиками пальцев. Для тебя эти прикосновения словно подкожные, вливаются тугой смесью в вены и мешаются с алой кровью. Ничего кроме них не хочется ощущать – ты стягиваешь с себя майку и в одном белье падаешь на кровать, прижимая колени к груди.
Смакуешь на языке приятный неназойливый запах бергамота, мешаешь тягучую сладость с вязкой слюной и гулко сглатываешь, носом втягивая воздух, кажущийся до предела раскалённым. Он словно из адовых углей поднимается, на которых кипящий котел стоит, и в нем – ты. Измученная и разморённая долгой пыткой, пытаешься собрать мысли в кучу и выкинуть из головы отпечатанный вечным клеймом образ Чонгука, властно и по-собственнически сжимающего хрупкое девичье тело. Рядом с ним ты изо всех сил старалась держать себя уверенно и твердо, будто изнутри не пожирало ощущение собственной беспомощности перед его образом властным и величественным. Будто все в мелкие ошметки не рвалось, прося закинуть далеко на задворки сознания все нравственные принципы и поддаться искушению – коснуться Чонгука еще более трепетно и чувственно, ощутить тепло его тела кончиками пальцев и тонуть в непроглядной тьме черных омутов глаз, которые самых уродливых и похотливых демонов в этом мраке купают и в тисках держат крепко.
Ты обессиленно раскидываешь руки в стороны, на вымокших от жаркого тела простынях извиваешься и жуешь губы в кровь. Тщетные попытки отбросить ненужные навязчивые мысли добивают тебя в большей степени тебя добивают и на белой ткани размазывая как бесформенную массу, которую в силах отныне собрать лишь единственный человек. Вервольф.
До этого подобное свое состояние скидывала на гормональный скачок, попросту ничем не контролируемый – но встреча с ним этот период изменила в корне. Если раньше спокойно отсиживалась дома, чуть подавляя в себе желание вырваться и пойти в ближайший клуб, найти того, кто действительно смог бы решить проблему срочного удовлетворения, с которой сталкиваешься регулярно раз в три месяца. Но что-то заставляло это влечение пресекать и на второй план закидывать, сидя смирно дома.
«Моя сука»
Вторишь в мыслях сказанную Чоном фразу, сводишь в томительной, сладостной неге колени и переворачиваешься на бок, прикрывая глаза. После разлуки с Чонгуком не отпускает, как ты надеялась, а наоборот – тянет в сотни раз сильнее, отчего все конечности немеют и дрожат, заставляя тебя в кровь собственную кожу на губах рвать с новой силой и захлебываться непреодолимым желанием снова Чонгука рядом с собой ощутить телесно, духовно, а в большей степени – запах.
- Сука... - на пробу шепчешь одними губами и вспоминаешь то, как хриплым и томным голосом он тебя называл, с каждой секундой к себе прочно привязывал и закрепил в итоге. Ты этого признавать не решаешься, даже мерзко думать о том, что станешь вещью, кому-то принадлежащей. – Твоя.
Влажные от выступивших внезапно слез глаза прикрываются, и лишь ресницы мелко дрожат, все еще выдавая шаткое состояние твоей психики. Выдыхаешь рвано воздух, который скопился в легких уже достаточно давно, чувством огненного жжения сдавливая область под ребрами.
В этой игре между охотником и добычей ты проигрываешь внезапно для самой себя, оказываясь последней. Ломаешься.
***
Чонгук сидит на черном кожаном диване, закинув ногу на ногу и слушая мнение Сону, касательно ближайшего будущего клана. Третий расстегнул две верхние пуговицы на рубашке и пятерней проводит по волосам, расслабленно смакуя на языке терпкий виски. Напиток помогает после тяжелого, напряженного дня отвлечься и на какое-то время закинуть в самый укромный угол подсознания все ненужное вместе с приторной ванилью.
- Мы должны уповать на лучшее, - продолжает Сону уже порядком вымотавшую Чонгука речь, но остальные наследники старшего стараются слушать внимательно. – Не хочется это говорить, но каждый из нас понимает, что отец не смог бы так резко оказаться прикованным к постели. Еще вчера он был бодр и здоров, а сегодня – лица нет.
- Если ты имеешь какие-то точные предположения, - начинает после долгого молчания Чон, прокручивая граненый бокал в руке. – То говори, не заставляй нас гадать.
- Я точно ничего не могу сказать, - старший пожимает губы и обводит взглядом каждого из присутствующих наследников.
- Не можешь, или боишься? – усмехается Тен, иронично изгибая бровь. – Брось, хён, мы ведь знаем, кто вероятнее всего окажется к этому причастен. – Младший ведет себя уверенно и говорит твердо, даже несмотря на злостный испепеляющий взгляд со стороны первого.
- Ну, тогда просвети нас, - Чонгук указывает рукой на присутствующих в гостиной и скалится, делая новый глоток алкоголя. Он принимает на себя сто тысяч ножевых в виде укоризненных, полных сомнения взглядов братьев, но оттого ему ничуть не больно и не совестно за такие беспочвенные упреки. Они забавляют.
- Ты один в нашей семье, да и, наверное, во всей Триаде, на такое способен. – Тен в недовольстве вытягивает губы, в точности также, как это делает его мать, и Чонгуку становится вдвойне смешно. Перенять от суки характер и даже поведение должно быть стыдно как минимум – Чон такого не уважает. – Волчонок, слишком рано оскаливший зубы на родного отца?
- Тен, - Чонгук ведет кончиком юркого языка по нижней губе и не снимает хищнического оскала с лица. Он на колено кладет руку и чуть наклоняет голову влево. – Следи за тем, кому ты и что говоришь, пока не остался в один прекрасный момент без языка, - Чон клацает звонко зубами и смеется, вновь глотая виски и замечая, как младший дрогнул.
- Прекратите оба, - Сону шумно вдыхает и произносит слова громко, после каждого делая недолгую паузу. – Это бессмысленный разговор, и к болезни отца может быть причастен кто-либо не из нашего клана.
- Вполне возможно, - хмыкает Кван и первым поднимается с дивана. Его продолжительный разговор братьев порядком измотал, ведь в подобном он участвовать совершенно не привык. Все дела и решения семьи еще с подросткового возраста полностью обходили его стороной, и родной отец будто бы не желал мальчика до этого допускать. А он и не против – смирился.
Каждый из наследников в итоге уходит в свою комнату, не решая внедрять раздор в и без того не крепкую семью, оставаясь при своем мнении. Чонгук громко хлопает дверью своей спальни и проходит вглубь комнаты – к широкой, заправленной свежим шелковым постельным золотистого цвета, кровати, и падает на нее пластом. Расстегнул на ходу пуговицы на рубашке и сейчас берется за серебряные запонки с граненым сапфировым камнем в центре.
Он вспоминает невольно другие, два более значимых в его жизни сапфира, самые дорогие и драгоценные камни из всех, которые доводилось видеть. Они от подступившей слезной влаги блестели в свете ночных фонарей, скрывались под дрожащими веками и изводили Чона тем самым все сильнее, подкидывая в разгорающееся внутри пламя больше и больше углей.
Они тлеют и теплым пеплом у Чонгука на ладонях оседают, ровно таким же, каким он вот-вот осыплется у ног девушки, которая творит с ним вещи невероятные. Чон по своей натуре полигамен, и каждый раз он это доказывает выходными днями в клубах, которые Тэхен уже успел приобрести. Чонгук этот порядок нарушать не хочет, ведь у каждого вервольфа по традиции должны быть свои фаворитки – о любви речи не велось никогда, это редкое исключение. Он ими успешно обзавелся, и только каждую пометить осталось, чтобы знали, что те ему только принадлежат и трогать их не стоит. Вот только, Чон слишком себя уважает, и никогда шлюху, какой бы качественной она не была, метить не станет. Слишком мелко и низко.
Только вот, единственную ему хочется держать под замком, заклеймить и ни на шаг от себя не отпускать, задыхаясь приторно-сладким ароматом ванили. Чонгук желает этого даже не меньше, чем скорейшего разрешения всех проблем в семье, что, в частности, зависит от выздоровления отца. Каждый в клане уже на него ярлык виновного в недуге главы повесил лишь из-за вспыльчивого и отчасти слишком самоуверенного нрава наследника. Он наравне с собой ставит лишь единицы, и сам это принимает - не может отрицать собственного выбора. Чонгук обещает запомниться каждому в эту эпоху – умереть в забвении он себе не позволит. В мыслях вновь не вовремя мелькает образ истинной.
«Уже завтра она будет здесь»
Чонгук широко улыбается и встает с кровати, чтобы избавить уставшее тело от одежды и принять душ, в котором он так нуждается. Элементы гардероба с подтянутого тела спадают на ламинат, и Чон непроизвольно обводит комнату взглядом. Она совершенно чистая и убранная: мебель сдвинута на свои места, постельное белье полностью заменено, как и многие элементы декора. Чонгука несколько часов не было, но прислуга заметно постаралась над тем, чтобы к приезду наследника все было сделано на высшем уровне, как и обычно. Чонгук иного не приветствует и просто не терпит.
Смиренную тишину комнаты, что изредка нарушаема лишь шорохом одежды, неожиданно разрезает звонок телефона. Чонгук хмурится и смотрит на экран смартфона, совершенно не понимая, что Тэхену могло понадобиться в такое время.
- Слушаю, - только успевает сказать Чон, сразу слушая непривычно быстрый для Тэхена темп речи. – Да, блять, медленнее говори.
- Чонгук, я накопал информацию на твою истинную, - он заметно поникает голосом, отчего Чон всем телом напрягается и поджимает в волнении губы. – И я узнал, из какого она клана.